— А при чем тут парики?

— А вот послушайте, товарищ генерал, — попросил Богданов. — Парики, особенно рыжий, последнее время не носит. Один из автомобилей, которым она опять-таки совсем недавно перестала пользоваться, — вишневые «жигули» девятой модели. А в тот вечер, когда погиб Лапотников…

— Что значит — недавно? — перебил Богданова генерал. — Конкретнее можно?

— Последний раз, приблизительно неделю назад, то есть…

— Приблизительно в тот день, когда убили Лапотникова, — генерал закончил фразу за майора.

— Документы на машину оформлены на одного из членов Русской национальной пар…

— Партии Олеандрова, — произнес генерал уже без вопросительной интонации. — Если она загрызла Лапотникова, то причем тут оборотень? В подобное партнерство я просто поверить не могу. Он профессионал, а она?.. — Генерал замолчал, заметив, что Богданов смотрит на него с плохо скрываемым удивлением.

В майорских глазах просто читался вопрос, который он никак не решался задать своему начальнику: «Что опять за оборотень такой?» Всеволод Иванович уже стал подбирать слова, чтобы как-нибудь покороче ответить Богданову, но тут вдруг ожило переговорное устройство, из которого раздалось:

— Срочное сообщение, товарищ генерал, ответьте по городскому, пожалуйста.

— Перестрелка в штаб-квартире партии господина Олеандрова, — сказал Орехов, положив на рычаг трубку. — Похоже, ты пророк… А я, старый черт, не сообразил, Климов-то твой на Некрасовской нам встречу назначал, оттуда, если я не ошибаюсь, минут десять пешком до гнезда этого деятеля. — Видя, что Богданов напрягся, готовый в любую секунду вскочить со стула и помчаться выяснять природу выстрелов в особняке на Некрасовской улице, генерал махнул рукой: — Иди. Проверь, что там и… установи слежку за квартирой этой Инги-Наташи. В милицию пока не сообщай. Меня держи в курсе. Все.

— Есть, — выкрикнул майор, почти бегом, вылетая из кабинета. — Я уже к ее дому Лазарева и Валишвили отправил.

* * *

— Но я же тебя люблю, — плаксивым тоном произнес Маложатов, вот уже больше двух часов сидевший и истязавший душу Инги своим нытьем. — Я едва не умер, я всю ночь думал, думал, думал… Я не находил себе места. Я писал тебе стихи. Я рвал их и снова писал. Ты разбила мне сердце. Ты прогнала меня ради, ради, ради… — Михаил Андреевич так и не нашел нужного слова. — Я умру, если ты покинешь меня… Я покончу с собой! Наложу на себя руки, повешусь у тебя на люстре. — Тут Маложатов зарыдал, но, утерев слезы, продолжал с каким-то даже наслаждением развивать тему своего самоубийства и, наконец, не выдержал и вскочил-таки на любимого конька, заявив: — Я страдаю, как моя бедная, истерзанная руками инородцев Земля. О Родина моя!..