– Но я не хочу всю жизнь убивать одних нелюдей, нагоняя страх на других. Так ведь невозможно прожить всю жизнь.

– Ты так говоришь потому, что недостаточно настрадался, еще мало видел боли, унижения, предательства. Вот как будет у тебя этого сполна, тогда и поймешь мои слова.

– Это всё равно какое-то рабство. Я хочу свободы.

– Знал я одного человека, который предвидел многое, желал мира, любви, свободы и хотел принести это людям, привести всех к великому счастью, но его распяли.

– Но ведь о нём помнят, любят, почитают, а что останется после тебя? Большая тень страхов, которые ты надвигал на людей?

– Я людей не трогаю.

– Но ведь те, собаки-нелюди, про которых ты говоришь, они бы могли вернуть своё обличие.

– Не в моих это силах поменять человека-зверя, запретить не есть ближнего своего. Остаётся лишь пролить его кровь, пугая тем самым остальных, чтобы знали, что есть сила, способная наказать.

– Ты забыл сказать о той радости, когда проливается эта кровь.

Старик выдержал паузу и снова улыбнулся.

– Ну, так ведь ты сам убивал и знаешь…

– Это же бесконечная безысходность, своего рода обезумевшее бессилие.

– Это ещё кто бездушнее, мы с тобой? Или весь этот мир? Вспомни распятого, как его отблагодарили? – Он бросил в огонь несколько палок. – Многие из ныне живущих продали бы душу дьяволу за деньги, но, к их сожалению, он им этого не предлагает.

Абракадабра

Абракадабра

Так как у меня есть огромный дар,

с головой у меня не всё в порядке.

И. Н. Гульц

Гульц не считал своё поведение нарушением закона или моральных устоев. Против преступников, когда тебя толкает желание победить зло, он позволял себе и такие меры. Он беспрепятственно проникал мимо охраны в святая святых управления МВД и бродил по кабинетам служащих. Под словом бродил можно понимать такие поступки, как открыть чей-либо кабинет, вскрыть сейф, пощёлкать фотоаппаратом, поводить каким-нибудь прибором по стенам, залезть, что-то высмотреть и незаметно уйти. Он прекрасно понимал, что всё самое криминальное, если оно было, давно попрятали перед их приездом из Москвы, но извращённой голове Гульца хватало и мелких улик или вещей, указывающих на них. Он всё время весело бормотал себе что-то под нос, и вот сегодня, подойдя к двери генерала Асколича, он перекрестился: «Креста на тебе нет», – пропел он высоким, почти женским голосом. «Ну что ты», – оппонировал он сам себе, хрипучим, как у капитана Флинта, голосом, – «Иисус был таким же рыбаком, как и я», – и замок с лёгкостью издал несколько щелчков. Он подошёл к портрету президента: «Господу помолимся», – отбил он крестное знамение. Все остальные бессовестные действия он проделывал так же как и в других кабинетах: сейф, письменный стол, всё прочее, даже генеральские карманы на штанах с лампасами, висевшие в скрытом шкафу. Новость от показаний приборов Гульца вовсе не удивила: «Генерала Асколича тоже прослушивали. Но о событиях, происходивших за его спиной, он не знать не мог, вроде бы не полный идиот. Значит, он тоже чем-то грешен, просто мотался на крючке». Пролазив всё досконально, что-то записав, что-то сфотографировав, Гульц отправился дальше бродить по управлению, как привидение.