– Это все проклятые трахтороиды, мерзкие твари, размножаются как хотят. Самые опасные из них это гваделупские, кроме остальных эти трахтороиды умеют летать, всё вокруг пожирая, прежде чем напасть, они протрахтарят все мозга. Нельзя даже засыпать, не имея при себе боевого тапка, иначе эти трахтороиды засношают тебе мозги.

Последний точкой в чёрной полосе стал момент, когда из толпы московских следователей, во главе с самим Чесноковым, отделился авторитетный чиновник, начальник аналитического отдела, и сообщил:

– Для вас передан один конверт.

Зайдя в кабинет Сапельфельд, вскрыл его и стал читать: «Средство от трахтороидов – абракадабра, повторять по сто раз каждый день». Сапельфельд обречённо сел на стул и набрал номер по телефону:

– Татьяна Сергеевна, мне срочно нужен больничный.

***

Вяземский и Маликов в кабинете у Колобова чувствовали себя не в своей тарелке. По общей договорённости, от Колобова нужно скрывать некоторою информацию, не каждую тему обсуждать вслух, что, в принципе, сложности никакой не составляло, но и не было теперь всякого желания шутить и говорить о чём-либо весёлом. Это изменение в скором времени мог бы заметить сам Колобов. Была лишь одна надежда на Гульца.

– Господа, вы знаете, что у школьников скоро весенние каникулы? – произнёс Гульц, взирая на мрачную слякоть за окном. – Меня, помнится, батюшка отправлял на все каникулы в деревню к деду Федоту, дабы уберечь от общения с дворовыми хулиганами. Грозил, помню, кривым пальцем мне дед Федот: «Сказывал про тебя мне твой отец, что сорванец страшный и филюган, но я-то тебе воли не дам озорничать». «Что ты, дедушка, преувеличивает батюшка». «Смотри, смотри у меня!» Рукодельник был, да бабки боялся. Бывалоча, втихаря от неё выпьет и давай истории сказывать:

«Знаешь, Игорюша, чем дальше село, тем девки краше. Всю ночь, помню, лошадь гонишь…» – а из-за печки бабка кулаком: «Ты чему, кобель старый, ребёнка учишь?».

– Так вот, – продолжил Гульц, – порешил как-то дед Федот тапки пошить на городской манер, как сланцы, чтоб по двору ходить, как босому, и чтоб их, как он говорил, обдувало, а в избу входить – снимать и ноги чистые. Отмерил из кожи дужку по ноге, чтоб к подошве ровно легла, да отвлечётся украдкой от бабки из заначки выпить, а я ножницами от каждого куска с двух сторон по сантиметру хряп, хряп, и во двор. Сошьёт дед тапки, а нога-то не лезет.

Гульц закинул ноги на стол, взял газету и невозмутимо продолжал:

– Целый день шил, всю кожу угнал, а тапки на городской манер так и не получились, только от бабки за пьянство влетело. «Допился, старый, глаза окосели».