Пустынен профиль. Глухая тишина подавила собой даже слабые намеки на то, что где-то идет война: не слышно хотя бы очень далеких орудийных выстрелов, не слышно разрывов снарядов. В сильно помутневшем небе не гудят моторы самолетов… Глухая тишина не сумела подавить собой лишь ветер, который теперь уже посвистывал и повизгивал, разбрасывая по степи косую, редкую метель. Падая на сорную траву, снежинки тонули в ней и быстро таяли на еще не остывшей земле. Степь и профиль оставались серыми.

Но ближе к вечеру ветер заметно ослабел, а снег стал гуще, прямее падал на землю. Профиль и степь, куда ни взгляни, теперь белели чистой, однообразной белизной. Опять вокруг обживалась невозмутимая тишина. И в эту тишину внезапно ворвался такой знакомый женский голос:

— Ну что вы бредете, как недобитые?! Я вас жду, жду! Душа изболелась! Думаю, может, они уже прошли! А им нельзя туда… Никак нельзя!

Полина кинулась обнять подругу, но Груня отстранила ее:

— Будет время — обнимемся.

— Чего это у тебя глаза позаплаканы? — встревожилась Полина.

— И об этом после!… Какая ты, Полина, бестолковая нынче! — И все увидели повелительный взмах Груниного черного рукава в белизне метели, и все услышали ее слова: — Сворачивай с профиля! Держись за мной!

Вышли на белое бездорожье. Тут только Груня заметила Василия Васильевича и строго спросила:

— А этот кто?.. А где дед Демка?

Эти вопросы она задала Огрызкову, которого, видимо, считала наиболее ответственным за все.

Огрызков, заметив в ее заплаканных, чуть косящих глазах испуг, ответил успокаивающе мягко:

— Ты, Груня, не спрашивай с нас так сердито. Не надо. Да будет тебе известно, что дед Демка живой, невредимый. Он по доброй воле ушел выручать из беды жену Василия Васильевича Зотова — нашего нового товарища.

Бездорожьем вышли на тот самый зимник, которым шли раньше и который теперь угадывался потому, что снег на нем лежал ровно, а по обочинам он клочковато висел на сорных травах. И еще угадывался зимник ступнями ног: по нему было легче идти, чем по заброшенным, затравевшим полям.

Груня уже узнала от Огрызкова и от Полины, какая беда постигла Василия Васильевича и куда, зачем ушел дед Демка. Она только всего и сказала:

— Ох как дорог сердцу моему дед Демка! Трудно понять, в чем душа у него держится. Дунь — полетит к облакам. Кажется мне, душа у него в глазах. Они у него и под старость чисто синие. И то добрые, как у веселого дитя, а то потемнеют, да так, что готовы выскочить. Не глаза, а прямо пули!.. Так это ж так и должно быть. Ах, как мне нужны были нынче такие глаза, что как пули убивают…