7 октября его хоронили.

«Бывают похороны, — писал на следующий день один из нас на страницах «Спорт-экспресса» в публикации «Федя и Стрелец», — которые неизмеримо важнее матчей и голов, побед и поражений.

Ветераны футбола, старые журналисты и болельщики сходились в одном. Столько народу, сколько Фёдора Черенкова, провожало у нас только одного человека.

Эдуарда Стрельцова.

Хвост очереди от входа в спартаковский манеж тянулся куда-то в бесконечность. Последний раз видел такое на прощании с академиком Сахаровым во Дворце молодёжи в 89-м.

Изначально на панихиду отвели два часа. Как же наивно. Люди шли три. Три с половиной. Шли бы и больше, кабы полиция не перекрыла все пути...

Пришли все.

От стоявших в первой очереди почётного караула 89-летнего Алексея Парамонова, 87-летнего Никиты Симоняна и 82-летнего Анатолия Исаева до мальчишек из спартаковской академии, которые впервые в жизни увидели, каким любимым всей страной может быть футболист...

Юрий Гаврилов не переставая плакал. На Олега Романцева было страшно смотреть. Сергей Родионов, президент детской академии, названной при жизни в честь Черенкова, еле шептал в микрофон: “Нам будет не хватать твоей доброты, честности и порядочности”...

И шли, склонив головы, сборники спартаковские — Комбаров и Глушаков, Дзюба и Ребров, Паршивлюк и Широков. И неспартаковские — Семак, Игнашевич, Кержаков.

И спартаковцы, работающие ныне не в Москве, — Аленичев, Тихонов, Филимонов, Ананко. И актёры калибра Игоря Золотовицкого.

Владелец “Спартака” Леонид Федун, который пообещал построить памятник на стадионе и назвать трибуну именем Фёдора, приедет уже на Троекуровское кладбище...

Полиция отсутствовала как класс — и она была абсолютно не нужна. Положив цветы к гробу, любой мог перешагнуть красно-белую ленточку, отделявшую обычных людей от футбольных. У меня язык не поворачивается сказать — VIP. В этой обстановке такая аббревиатура была неуместна. У каждого, кто хотел и решался, была возможность подойти и пообщаться, например, с потрясающим Алексеем Парамоновым.

Именно так жил Федя».

Осенний был день. А главное — будний. В Москве нет серьёзной безработицы. Значит, народ отпрашивался со службы. И ему, народу, наконец-то шли навстречу. 15 тысяч человек (то официальная версия: работать в тот день отказалось ещё по меньшей мере тысяч пять) пришли проститься с великим мастером.

И даже, помнится, цветочники, сделавшие месячный заработок на красно-белых букетах, в какой-то момент что-то осознали. Ведь вроде и красного набрали, и белого тоже сочинили в незатейливую композицию по два, по четыре, — а граждане всё идут и идут.