Я забежал в банк, вымокнув до нитки. Меня не смущал озноб, ведь я поднялся в собственных глазах за проявленную самостоятельность. Но найти отца не удавалось – в зале собралось много посетителей. Или мне так казалось… Если бы искать пришлось маму, я бы справился быстрее – она любила кислотные оттенки в одежде, а отец сливался со всеми в серую массу.

Несмотря на то, что банк изнутри походил на бальный зал благодаря мраморным колоннам, гул голосов, щелчки клавиатуры и звонки телефонов превращали это место в пчелиный улей. Я стоял около входной двери, ожидая рано или поздно встретить отца. Мне хотелось показать ему, что я пришел сюда сам.

Все разом стихло, когда в двери ворвались люди в масках: они стреляли в потолок, приказывая всем лечь на пол и не двигаться.

Спрятавшись за одну из колонн, я наблюдал за происходящим с огромным интересом. Я так отчетливо помню то захватывающее чувство, поразившее меня до глубины души. Мне казалось, что я нахожусь в крутом боевике, которые так любил смотреть отец.

Грабители размахивали пушками, грозясь пристрелить каждого, кто шелохнется, а я предвкушал свой триумф в школе и завистливые лица одноклассников, когда они узнают, что я оказался в центре событий. Единственным раздражающим фактором выступали женщины, скулившие от страха. Мне казалось, что их плач все испортит и прогонит бандитов.

Посетителей держали на мушке, пока мокрый и красный клерк складывал пачки денег в большой черный мешок. Внезапно раздался громкий хлопок, и пуля поразила одного из налетчиков. Я не видел, кто первым начал перестрелку, я смотрел на густую красную лужу, вытекающую из-под тела убитого бандита.

В банке начался хаос, назойливый визг посетителей нереально раздражал. Полицейские ворвались неожиданно, их слова и требования слились в неразборчивый шум. Я их не слушал, а смотрел на невероятно-потрясающее зрелище, как пуля проходит сквозь грудь или голову, а вылетает из затылка или спины, разбрызгивая кровь. Несколько горячих капель попали на мои ладони. Они пахли железом и порохом.

Поняв, что трое грабителей убиты, а двое схвачены, я глазами пытался найти последнего, точно помня, что их было шестеро. Почувствовав у виска что-то холодное и твердое, я понял, что не ошибся.

– Я выбью ему мозги, если не выйду отсюда живым и с деньгами, – грозно процедил бандит, больно сжимая мое плечо.

Немного позже парамедики объяснят мое спокойствие шоком, но я-то знал, что это не так. Я не боялся смерти, мне даже хотелось узнать, каково там – на другой стороне. Меня расстраивало лишь то, что отец не видел мою храбрость. Я выискивал его среди тех, кто лежал на полу, накрыв головы руками. Решив, что мы с ним просто разминулись, и он понятия не имеет, куда пропал его сын, я сник.

Внезапно меня что-то толкнуло, и я упал на четвереньки. Перевернувшись на спину, я наконец-то увидел отца. Я не знаю, где он взял бейсбольную биту, может, одолжил у присутствующих, но я не мог оторвать восхищенных глаз от представшей картины: бандит валялся на полу в луже собственной крови, а отец все бил и бил его битой по голове. Он раздробил ему череп, мозги растеклись по полу, смешавшись с кровью в одно алое месиво. Я никогда не видел папу в таком бешенстве. В его глазах плескалось целое море ярости, и мне вдруг захотелось оказаться на его месте, прочувствовать вкус победы и понять, каково это – отбирать чью-то жизнь.

Яркие картинки нападения не выветривались из памяти, запах крови преследовал меня, ходил по пятам и проникал в нос, порождая жажду пережить все снова, отмотать пленку назад. Матери все же следовало показать меня психологу, позволить специалисту забраться в мою пятилетнюю голову и потушить искру, а взамен вложить желание спасать людей. Я, возможно, захотел бы стать полицейским или врачом.

Понял ли мой отец, что в тот дождливый день его поход в банк разбудил во мне монстра?

Мой разум метался в мучительной агонии, я осознавал, что мои мысли далеки от нормы, но родители оставались равнодушны к моим переживаниям. Они выбрали более легкий путь – не вспоминать, надеясь, что и я со временем забуду. Стоило заикнуться о нападении, они переводили тему: «Себастьян, как в школе дела? Себастьян, ты навел порядок в комнате? Себастьян, прекрати, лучше помоги мне!» С рождением младшего брата я вовсе ушел на второй план. Я не обижался, я злился. Мелкий постоянно орал по ночам, а я накрывал голову подушкой, лишь бы не слышать надоедливый крик, и представлял, как душу его этой самой подушкой.

После того, как я избил одноклассника, отец больше никогда не смотрел на меня с любовью. Младшую сестру я впервые увидел спустя полгода после ее рождения. Мне даже не говорили о ее существовании, пока я лежал в психлечебнице.

Чтобы вернуться домой, мне пришлось притворяться нормальным, делать вид, что у меня ремиссия и нет ломки. Родители улыбались мне, но я всегда видел холодную ненависть и подозрение в их глазах. Они прощупывали мое состояние наводящими вопросами, думали, что я не замечал их переглядывания и тотальную слежку.

Кто знает, может, именно их поведение сотворило из меня монстра?

Ангел

Утром, выйдя на пробежку, я снова любуюсь красивыми, сочными оттенками природы. Депрессия капитулировала благодаря ему. Я вновь способна дышать полной грудью и улыбаться.

Дома мной овладевает вдохновение, оно усаживает меня за планшет, заставляет взять стилус и самозабвенно рисовать. Пусть я ничего вчера не видела из-за повязки, моя фантазия компенсировала это маленькое упущение.

Композиция и фон.

Я – идиотка! Он изнасиловал меня! Разве я не должна его ненавидеть? Сумасшествие. Химия нашей близости выжгла мне мозг.

Детализация: текстура, тени, блики.

Я блуждаю в лабиринте мыслей и не могу найти выход. За каждым поворотом меня поджидают его глаза, ласки, грубость и боль.

Твое удовольствие – моя зависимость. Ты – наваждение, помешательство. Я засыпаю и вижу твои глаза – ты снишься мне в каждом гребаном сне.

Он знает обо мне все. Рядом с ним не нужно притворяться, я могу быть настоящей Аланой Флетчер, а не фикцией, какой меня знают другие. Вначале его желало мое тело, а теперь и разум. Он мой зверь. Мой хищник!

Цвета, градиенты, эффекты.

Время. Он просит дать ему время. О каком времени он говорит? Я уже играю по его правилам, трепещу от одной только мысли о нем, хочу снова ощутить его в себе. Моя душа мерцает рядом с ним, переливается всеми цветами радуги, кружит в красивом танце и сверкает от восторга…

Ровно до тех пор, пока я не вспоминаю, что он – убийца, и на этом моменте сердце камнем падает в пропасть, а в груди появляется щемящее чувство безысходности.

У тебя нет другого выбора, кроме как быть моей.

Быть его…

Может, этой фразой он хочет снять с меня ответственность, чтобы меня не терзали муки совести?

Контраст, яркость, насыщенность. Сохранить.

Я смотрю на светящийся экран и довольно улыбаюсь. Наша первая с ним иллюстрация готова: ее глаза скрывает черная повязка, а его красивое лицо застывает в упоительном блаженстве. Небесное полотно искрится мириадами звезд, убаюкивая черным бархатом молодой месяц, озорно подглядывающий за объятой страстью парой.

Сфотографировав экран, я отправляю снимок зверю. Слегка прикусываю губу, чувствуя легкое волнение в предвкушении его реакции. Он отвечает почти сразу.

Зверь: «Детка, это потрясающе! Правда, с моим лицом ты немного не угадала, но у тебя будет возможность исправить. Сейчас поставлю на заставку, а в будущем распечатаю на холсте и повешу над нашей кроватью *эмодзи чертика*».

Я улыбаюсь, как дурочка, печатая ответ.

Алана: «Мы в будущем будем жить вместе?»

Зверь: «Будем – или ты хочешь, чтобы я каждую ночь взламывал твою дверь, чтобы трахнуть тебя?»

Алана: «Я поставлю бронированную дверь!»

Зверь: «Она меня не остановит. Как поживает моя девочка?»

Алана: «Я не понимаю, о чем ты…»

Зверь: «Понимаешь *эмодзи демона*. Твоя киска сегодня снова будет плакать от счастья на моем члене. Одним разом ты не отделаешься!»

Прочитав угрозу, я мычу в голос от волны возбуждения, внезапно прокатившейся по телу, и жара, опалившего щеки.

Ты грязная греховница, Алана. Чем ты отличаешься от убийцы, принимая его?

Я встряхиваю головой, прогоняя назойливый голос совести. Хочу его. Хочу прикосновения рук и губ зверя. Я хочу его и ничего не могу с собой поделать. Это выше меня.