– Да, Алана. Я всегда должен знать, где ты, – без тени улыбки поясняет Себастьян, пристально глядя мне в глаза.

Когда Себастьян так смотрит, меня пронизывает холод. Он будто без слов пытается объяснить, что иначе нельзя. Пусть. Значит, на это есть причины.

Выйдя из ванной, я направляюсь на кухню – жутко хочется что-нибудь перекусить. Выбор не огромен: йогурт, печенье и бананы.

– А ты основательно подготовилась, – ехидничает Себастьян, видя мой скудный запас.

– Я больше думала о том, чем тебя сегодня прирезать, – не менее ядовито отвечаю я.

– А там что? Подвал? – интересуется он, дергая ручку серой деревянной двери за углом.

– Подвал, – глухо произношу я, чувствуя, как по телу бегут мурашки, а на затылке волосы встают дыбом.

Горячие руки ложатся мне на плечи и начинают массировать их.

– Она там била тебя плетью? – догадывается Себастьян.

– Да, – я поворачиваюсь к нему лицом, прогоняя подступающий приступ. Себастьян прижимает меня к себе, согревая своим теплом. Положив голову ему на плечо, я признаюсь: – Мне сложно это контролировать. Я вроде бы живу, как нормальные люди, но порой словно в капкан попадаю, где голос матери твердит и твердит: «Возьми плеть, Алана. Возьми. Ты должна очистить себя». Ее слова сидят внутри меня, они въелись в подкорку. В любом другом месте проще переключиться, только не здесь. Тут мой разум рисует пугающие образы, будто мама все еще в подвале, а если я открою дверь – увижу, как она молится перед распятием. Я всей душой ненавижу этот дом. Теперь представь, как сильно я злилась на тебя, раз сбежала сюда.

Мы оба молчим какое-то время. Тишину нарушает Себастьян:

– Почему бы тебе не продать его? Выручить с него пусть не очень много, но хотя бы новую тачку купить взамен своему древнему Форду?

– Он не древний, – обиженно вскидываюсь я. – Ему чуть больше шестнадцати лет.

– Я же говорю – древний. Совсем старичок. Продавай дом и покупай новую машину.

– Я не стану продавать дом. Да, я его ненавижу, но… Дом можно сравнить с личным дневником. Мне не хочется, чтобы кто-нибудь прочел его. Спустившись в подвал, новые жильцы увидят брызги крови – и мамины, и мои. Люди будут ходить здесь, зная, что когда-то тут жили обезумевшая женщина и ее дочь. Соседи добавят новые краски в рассказы. Нет. О продаже не может быть и речи.

– Старые дневники обычно сжигают, Алана. Может, стоит навсегда похоронить этот дом?

Сначала его идея кажется дикой, неудачной шуткой, но с каждой пройденной секундой меня охватывает странное будоражащее чувство, и я уже представляю, как пламя поглощает мою тюрьму, сжигает дотла это чудовище.

Я поднимаю на Себастьяна решительный взгляд, и он кивает.

– Возьми все, что хочешь сохранить, а я пока добуду горючее. Нужно успеть до рассвета, иначе придется объясняться с копами, – Себастьян подмигивает мне и выходит из кухни.

Я смотрю ему вслед и ощущаю, как во мне просыпается сумасшедший азарт. Сонливости как не бывало. Я бегу в спальню, вытаскиваю из чемодана легкое платье на бретелях взамен изрезанным вещам, складываю планшет в рюкзак и начинаю обходить дом по кругу.

Сначала я иду в гостиную. Старая потертая мебель, накрытая пыльными простынями, напоминает кладбище. Это ощущение усиливают выцветшие следы на стенах от висевших на них много лет распятий.

Внезапно в памяти всплывает наш с мамой разговор:

– Мама, зачем нам так много распятий?

– Они защищают нас от Дьявола, Алана.

– А зачем мы Дьяволу? Почему он должен к нам прийти? Есть же другие дома.

– Он жил в нашем доме и несколько лет осквернял его. Распятия не пускают его обратно, держат за порогом. Когда-нибудь мы очистим дом полностью.

Странно, я совершенно забыла об этом. Мама много слов говорила о Дьяволе, и в основном одно и то же, только в разной последовательности. Но мне только сейчас пришло в голову, что она, возможно, имела в виду папу. Могла ли она его считать Дьяволом за то, что бросил нас? Могла, пока не свихнулась на этой почве.

В мамину спальню я не хочу заходить, в ней я не была с того момента, как мамы не стало. К возвращению Себастьяна я понимаю, что мне нечего здесь брать. Не хочу. Пусть все исчезнет, превратится в пепел.

– Готова?

– Да! – решительно отвечаю я.

– Хорошо.

Пока Себастьян относит мои вещи в машину, я стою около двери в подвал, не решаясь нажать на металлическую ручку и зайти внутрь последний раз.

– Остается только он, – говорит Себастьян, стоя позади меня.

– Дай мне канистру, я сама.

– Уверена?

– Да.

Открыв дверь, я морщусь от неприятного затхлого запаха. И хотя моя фантазия за последние четыре года рисовала подвал темным, туманным местом в паутине и бурых пятнах, я ничего этого не вижу. У меня в горле встает ком, а глаза щиплет от подступающих слез.

– Прости, мама, но я хочу свободы. Не приходи ко мне во снах и прекрати разговаривать со мной. Отпусти меня, ладно? Подари мне свободу, пожалуйста! Я устала. Очень устала.

Когда канистра пустеет, я поднимаюсь на кухню, беру у Себастьяна зажигалку, чиркаю ей и смотрю на маленькое пламя, которое собираюсь выпустить на волю. Зверь кладет на порог мою порезанную футболку, пропитанную бензином, и я поджигаю ее. Пламя мгновенно вспыхивает, поглощая голубой кусок ткани и взлетая вдоль брызг бензина по стенам дома. Огонь облизывает ступени и устремляется вниз.

– Уходим! – командует Себастьян и тянет меня за руку.

Мы выбегаем на улицу, Себастьян усаживается за руль, а я забираюсь на пассажирское сиденье с ногами и смотрю назад, прислонив ладонь к груди, чтобы унять бешено бьющееся сердце. Себастьян заводит Мазду и давит на газ. Проехав футов двести, я вижу, как огонь охватывает дом полностью, превращая его в огромный огненный факел. Черный дым красиво поднимается к предрассветному градиентному небу, созданному из темно-синих, фиолетовых и оранжевых оттенков. Нужно будет обязательно нарисовать нас с Себастьяном на этом потрясающем фоне.

Меня переполняют смешанные эмоции: дом все же немного жаль, но на душе становится очень легко, словно я очистила весь мир от скверны, которую так боялась мама.

Возможно, мой поступок кажется запредельно странным, но для меня это огромный шаг, прыжок с тарзанки в новую жизнь, будто я на самом деле похоронила старого больного человека, истерзанного временем и измучившего меня.

Я свободна. Свободна!

Где-то вдалеке слышится вой пожарной сирены, они вовремя – пламя успело справиться с поставленной задачей.

Я разворачиваюсь на сиденье лицом к дороге и смотрю на Себастьяна. У меня щемит в груди от избытка чувств к нему и к тому, что он для меня сделал.

Да, он киллер и это плохо, ужасно! Но… Почему мы не осуждаем львов и тигров за то, что они убивают? Мы принимаем их хищную натуру. Я не оправдываю Себастьяна. Отговорка, что он отнимает жизнь у плохих парней, не кажется весомой. На мне нет розовых очков, я не считаю, что смогу изменить его, да и имею ли я на это право?

Мы и впрямь нашли друг друга. Никто лучше него не поймет меня. Себастьян будто слышит меня без слов. И я на самом деле уже не представляю свой мир без него. В чем сложность принять его таким, какой он есть? Или я уже приняла? Да и мои ли принципы вопят во мне? Вдруг я так сильно хочу быть нормальной в чужих глазах, что заглушаю внутренний голос?

Иисусе… Я влипла по самые уши, безрассудно влюбившись в этого неправильного парня, такого же сумасшедшего, как и я. Найдется ли в мире еще хоть один человек, кто пойдет искать канистру с горючим, чтобы сжечь ненавистный мне дом?

– Ангелочек, ты бросаешь на меня чересчур пылкие взгляды. Мой член волнуется, – его томный голос отзывается во мне теплой волной.

Он снова меня смущает!

Мое дыхание сбивается, и я непроизвольно сжимаю бедра. Мужская ладонь скользит змеей по моей ноге, поднимая подол платья до трусиков, и замирает на чувствительном бугорке. Себастьян надавливает на него, я жмурюсь от приятных ощущений и не могу сдержать тихий стон.

– Твою мать, Алана! Ты вообще настоящая?! – хрипло возмущается он, понимая, что я снова влажная от возбуждения.

Себастьян резко съезжает на обочину и жмет на тормоз.

– Что ты делаешь?

– Сейчас увидишь, ангелочек, – угрожающе обещает зверь и отодвигается на сиденье назад.

– Нет, у меня все болит, – делаю я попытку остановить его.

– Если я не трахну тебя, то у меня яйца заболят. Ты сама виновата, детка. Не стоило смотреть на меня так… – его низкий голос обволакивает и туманит мой разум. Себастьян поигрывает бровями и расстегивает молнию джинсов. – Твоя девочка хочет меня.

Зверь тянет меня за руку, я закатываю юбку платья, перекидываю ногу и усаживаюсь на его колени. Он надевает презерватив, сдвигает мои трусики, собирает влагу с моих половых губ головкой эрегированного члена и пальцами распределяет ее по всей длине, не сводя с меня затуманенных глаз.

Видеть в его взгляде дикое желание – верх наслаждения.

Мой хищник.

Он приподнимает меня за бедра и насаживает на себя, заполняя меня без остатка. С моих губ срывается приглушенный стон, я прикрываю глаза от удовольствия и подаюсь ему навстречу.