Признаться, я не ожидала, что мой отъезд из Лунар-Коува случится так скоро. Раз мне ничего не угрожает, тянуть не имеет смысла.

Грудь пронзает боль, когда думаю, как сказать Калебу, что уезжаю, но понимаю, что это даже к лучшему. Все чувства и отношения надо пресекать в зародыше на всякий случай.

Пытаюсь сосредоточиться на приложении с платным доступом, но слышу лишь бормотание Фионы, которая еще ближе придвинулась к экрану. Теперь ее лицо почти прижато к нему.

– Черт возьми, Фай, просто сделай погромче.

Со сцены исчезает охранник, на его месте появляются черные и пурпурные инструменты, взгляд мой падает на извивающуюся змею на боку большого барабана.

Внутри меня все скручивается в узел, дыхание перехватывает, когда я вижу скрещенные ноги, копну темных волос человека, остановившегося, чтобы сказать несколько слов клавишнику.

Он двигается легко, на нам черные джинсы и бушлат, за спиной черная электрогитара.

Публика в его власти, хотя большую часть ее он не видит, ту, что на улице и в своих домах, точно.

Бог среди смертных.

Он встает у микрофона, и серебряного цвета глаза вспыхивают. Не знаю, транслировали ли его выступление с самого начала, когда группа разогревалась, или это и есть начало.

Может, он так отвык от сцены, что концерт сорвется.

Свет прожектора тускнеет и гаснет ровно на три секунды.

Так происходит каждый раз перед началом его выступления.

Убираю компьютер с колен, решив не делать вид, что работаю, и просто смотрю; через несколько секунд сцену подсвечивают разными оттенками фиолетового, звучат вступительные аккорды одной из его старых песен, на мелодии которой мне трудно сосредоточиться.

Я вижу и слышу только его. Смотрю на пальцы в татуировках, пощипывающие струны, губы, кажется, шевелятся в такт прикосновениям. Мелодия в начале песни более отрывистая, резкая, ближе к концу мягче, нежнее. Вижу, как он погружается в музыку, будто никогда не переставал играть и писать.

Понимаю, что ни разу не просила его спеть для меня.

Он играл на моем теле, словно это его любимый инструмент, но увидеть его с гитарой в руках мне так и не удалось. Не удалось наблюдать вспыхивающую в глазах страсть творчества, сияние из-за возможности играть, молнии, пронзающие грозовые тучи.

Беру у Фионы пульт и прибавляю громкость, пересаживаюсь ближе к телевизору, Эйден тем временем переходит от одной песни к другой, потом к следующей.

Я смотрю на него и чувствую жжение в горле. Грудь заволакивает туманом, он проникает в кровь; чувство сродни тоске по дому, когда не осознаешь до конца, что покинул его, и не знаешь, как вернуться.

Его выступление завораживает.

Чем дольше я смотрю, тем больший трепет испытываю.

Все происходит внезапно, мое падение в адскую бездну; единственный грех растет, увеличивается со скоростью снежного кома, и процесс это неконтролируемый.

Безумное.

Всепоглощающее.

Желание быть сопричастной.

Так бывает, когда смотришь на закат или испытываешь религиозный восторг.

Удивительно, я ведь и стою на коленях.

Не начав четвертую песню, Эйден замирает, переводит взгляд на медиатор, который вертит в пальцах. Долго это не длится, его раздумья прерывает ведущий мероприятия, спрашивает, не случилось ли что с инструментом.

Он поднимает голову, глаза, похожие на камни, находят камеру. Втягиваю воздух, не разжимая зубов, ощущаю, что он смотрит прямо мне в душу. Но ведь он не может знать, что я сижу перед экраном.

Сдвинув один наушник, он поворачивается, что-то говорит барабанщику, тот кивает, делает жест рукой, заставляя музыку стихнуть.

– Какого черта? – возмущается Фиона. – Таким коротким выступление ни у кого не бывает.

Я ее не слушаю, все мое внимание приковано к мужчине на экране.

Он сглатывает, кадык дергается и замирает, слышится приглушенный смех. Он поправляет микрофон, глубоко вздыхает, и я думаю, что он будет исполнять песню а капелла, но ошибаюсь.

– Этот вечер предполагал стать моим возвращением в мир музыки, – медленно произносит он и кладет на микрофон руку с медиатором, зажатым между пальцами. – Многие из вас, конечно, знают, что около трех лет назад я взял паузу в связи с некоторыми неприятными событиями в моей жизни. – Опять пауза, наклон головы. – Они сломали меня, прежнего Эйдена Джеймса, которого каждый из вас любил. Хочу сказать, что мне приятно снова делать то, что я люблю, о чем мечтал с детства, наблюдая за мамой.

Чувствую взгляд Фионы, но не могу заставить себя повернуться к ней. Боюсь вздохнуть, чтобы не пропустить даже слово.

– Не поймите меня неправильно, но с той минуты, как я приземлился в Нью-Йорке, меня не покидает ощущение, что чего-то не хватает.

Он откашливается и вертит пальцами медиатор. И я все понимаю. Это тот, который я тайком положила ему в чемодан. Он нашел его и с ним вышел на сцену.

– Три года назад моя жизнь полностью изменилась. Один вечер и ночь сотрясли мой мир, мне потребовалось немало времени понять, что дело не в последствиях скандала и плохих публикациях. – Пауза. Взгляд в камеру. – Дело в девушке.

Фиона едва слышно вскрикивает, пальцы впиваются в мое колено.

– Настанет день, и я смогу рассказать, как я потерял ее, спустился за ней в ад, но ушел один. Как придурок. Не понимаю, почему я не сказал ей сегодня, что хочу забрать ее с собой.

Сердце мое увеличивается в размерах, отчего становится больно даже ребрам, будто оно пытается вырваться на свободу.

– Честно признаю, что поступил глупо. Испытание доверием я провалил, вероятно, остаток жизни придется провести, помимо прочих дел, в попытках вернуть потерянное.

Он трет ладонью затылок и пожимает плечами.

– Я не заслуживаю ее. Это точно. Будь она здесь сейчас, лицо ее было бы одного цвета с волосами. Я даже не знаю, слышит ли она меня, но если да, то… хорошо, что теперь она знает. Я уверен, что ты оказалась в том зале для встречи со мной не просто так, ангел. Три года я был одержим тобой и не думаю, что в ближайшее время это пройдет.

Он откашливается и начинает тихо наигрывать.

– Что ж, на сегодня я потратил достаточно вашего времени впустую. Вы пришли послушать музыку, и вы это получите. Мне надо было высказаться, и я объявляю об окончательном уходе со сцены. Уверен, люди не будут шокированы.

Он усмехается, поднимает руку, подавая знак остальным музыкантам.

– Эта песня для тебя, красотка.

Звуки баллады ласкают кожу, доносящийся из динамиков баритон вызывает мурашки.

Чувственное восприятие мешает услышать слова, я их почти не могу разобрать.

Разум отказывается работать, я настраиваюсь на мелодию и восприятие ее всем телом.

Рука Фионы сползает с моего колена.

– Он только что признался всему миру, что влюблен в тебя.

Я смотрю на экран, изображение размыто и потеряло четкость. Эмоции разливаются, даря тепло и ощущение тоски по тем чувствам, которые я испытала в первые мгновения, когда увидела Эйдена на сцене.

Так похоже на тоску по дому. Странно, что раньше я не задумывалась, как буду жить без него.

Я что-то бормочу в ответ и качаю головой. Внутренний голос кричит, что не стоит позволять себе погружаться в реальность, которую он мне навязывает. Всего месяц назад он хотел заставить меня страдать. Сегодня утром бросил меня из-за выступления и выбрал для признания сцену, вместо того чтобы сказать все это мне в лицо.

Здравомыслящие люди так не поступают.

Человек со здоровой психикой и правильными моральными принципами рассказал бы прежде об этом самой девушке, а потом миллионам зрителей.

Ведь правда?

– Он сумасшедший, – говорю я, с губ слетает нервный смех.

Экран темнеет, воздух наполняет тишина. Мы с Фионой смотрим друг на друга и моргаем. Оборачиваемся, будто по команде, и видим стоящего за диваном Кэла. Губы его плотно сжаты, выражение лица суровое.

Однако взгляд добрый.

– Он не сумасшедший. – Кэл бросает на диван второй пульт и указывает на меня длинным пальцем. – Просто влюблен.

Я смотрю на него с прищуром.

– Это вполне может быть дурацкий пиар-ход.

– Он ведь объявил о завершении карьеры. Странная стратегия, не находишь? Если только цель – вызвать интерес к себе. – Кэл складывает руки на груди и с равнодушным видом пожимает плечами. – Если ты хотя бы в какой-то мере испытываешь нечто похожее, поезжай к нему.

– К нему? Таков, по-твоему, должен быть конец романтического триллера?

Он ухмыляется, кажется на долю секунды излишне глубоко погрузившись в свои мысли.

– Нет ничего хуже ожидания. Не повторяй моей ошибки.

Открываю рот – спросить, о чем он, черт возьми, но Кэл почти бегом выходит, опять оставив нас с Фионой вдвоем. Она перехватывает мой взгляд и прислоняется спиной к краю дивана.

– Я в этом мало понимаю, – говорит она, берет пульт и вновь включает телевизор. – Но скажу только, что никогда в жизни не видела, чтобы глаза так светились от любви, я заметила это в то утро, когда впервые увидела вас обоих. А дальше поступай как считаешь нужным.

Вечером я долго ворочаюсь в постели, пытаясь понять, как распорядиться тем, что узнала.

Разве это не плохой способ – найти утешение рядом с человеком, который причинил тебе боль?

Это как преступление.

И с Эйденом все так.

Он во всех смыслах плохой парень. Но и мой брат тоже.

И его друзья.

И тот же Кэл.

Может, не надо обращать внимания на то, какими они выглядят в глазах общества, какие темные моменты были в их прошлом?