– Как все странно. – Я слежу краем глаза, как он откидывает голову и убирает со лба темные пряди. – Я прожила здесь три года и не встретила ни одного знакомого, а тут сразу двое за месяц.

Он хмыкает, кладет руки на руль, но не смотрит на меня.

– Эйден? – Я хмурюсь и ерзаю на месте, стараясь избавиться от болевых ощущений.

Он поворачивается, несколько раз моргает и скользит по мне взглядом.

– Да, красотка.

Щеки окрашивает румянец, в груди разливается тепло, как и всякий раз, когда он так меня называет или просто говорит, что я сделала ему приятно.

– Ты в порядке? – Перемещаю руку на панель между нами, он кладет рядом свою, и я провожу пальцем по татуировке Медузы на тыльной стороне кисти. Повторяю витиеватые линии змей, обвивающих фаланги. Он наблюдает за мной и заметно расслабляется, что отражается в серебристых глазах.

– Ты готова рассказать мне, что произошло три года назад?

Я замираю и закрываю глаза.

– Райли. – Большой палец ложится на мой подбородок, приподнимает голову, и дыхание окутывает мое лицо. – Я не смогу жить дальше, если не узнаю, что произошло. И ты не сможешь, пока не признаешься.

Жар стыда распаляет огонь где-то в горле, он готов сжечь все, до чего сможет добраться. Открываю рот, но не слышу ни звука. Потом чувствую его губы, поцелуй – неуверенный, нежный, страстный. Адреналин ударяет в голову, желание вспыхивает и поднимается, занимает все место в животе.

Он целует меня так, будто время наше в этом мире ничем не ограничено.

Словно наши отношения не были обречены с самого начала.

«Что бы то ни было, хорошо это не закончится».

Слова, произнесенные той ночью администратором тату-салона, звучат у меня в голове, выдергивая из настоящего момента. Отстраняюсь и откидываюсь на подголовник. Провожу кончиком языка по зубам, вновь ощущая мятную свежесть.

– Почему я всегда чувствую вкус мяты? – Он бросает в рот круглую конфетку, точно такую он оставил мне, когда появился несколько дней назад. – Типа оральной фиксации?

– Нет. – Голос его становится низким, звуки обволакивают атласной нежностью. Губами он касается моей щеки, потом губ. – Это фиксация Райли.

Внезапно в голове вспыхивает воспоминание – его голова между моих ног.

«Ты хорошо пахнешь. Похоже на мяту», – говорит он.

«Это лосьон», – отвечаю я. И позволяю себе впервые в жизни получить удовольствие.

Поднимаю его голову и пристально смотрю в глаза, сердце бьется так сильно, что, боюсь, он может услышать.

Он целует меня снова, и я окончательно забываю о его вопросе. Он пересаживает меня, прижимает к себе, и я забываю о Мелли, устраиваюсь так, чтобы ему было легче войти в меня. Мы почти прижаты друг к другу (моя спина упирается в руль, ноги его подо мной), но я чувствую себя удивительно свободной.

Мы достигаем пика вместе, бросаем возгласы в лицо друг другу, на этот раз он пахнет не мятой, а, скорее, прощением.

В нем угадывается понимание.

Я почти забываю о том, что не заслуживаю его.

Глава 41 Эйден

Глава 41

Эйден

Вибрация отдается в подушке, вырывает меня из забытья, в которое я погрузился после секса.

Изумленный, поднимаю голову, ищу поблизости источник вибрации. Рядом лежит Райли, плотно прижавшись к моему боку, мгновенно захотелось лечь обратно и навсегда остаться в таком положении.

Но вибрирование не прекращается, а я не хочу, чтобы она проснулась. Опускаю руку между спинкой кровати и матрасом, отвечаю, даже не взглянув на экран.

Я знаю, это может быть отец или Лиам, впрочем, возможно, звонят из отеля, подтвердить бронь. Я собираюсь остановиться там на следующей неделе на время новогоднего выступления.

Но маму я услышать не ожидал.

– Hola, papi. С Рождеством.

Цепенею от ужаса, слыша звуки ее голоса так рано, когда у нас еще не взошло солнце.

– Калли, – произношу я, и голос срывается, хотя разум включается в работу. – Что-то случилось?

Ее смех заполняет всю соединяющую нас линию.

– Должно что-то случиться, чтобы я позвонила сыну?

– Ты впервые звонишь с тех пор, как я уехал из Нью-Йорка. – В трубке тишина. Смотрю на экран, проверить, не отключилась ли она. – Калли?

– Каждое Рождество после твоего рождения первое, что я слышала утром, – это твой голос.

Я представляю, что она сейчас в квартире в Верхнем Ист-Сайде, сидит, положив ноги на стеклянный журнальный столик, и пьет красное вино.

В углу, вероятно, белая елка – искусственная, потому что она терпеть не может иголки повсюду. Наверняка она украшена белыми гирляндами и синими цветами, ее любимыми, по крайней мере, так было в моем детстве. Скорее всего, их принесла с чердака экономка, она же и нарядила елку.

Калли, может быть, устроит какой-то грандиозный ужин, пригласив всех живущих в нашем районе, кто находится на одном уровне шкалы налогообложения с нами. Сейчас она, возможно, смотрит на бокал и думает, отчего так быстро уменьшается содержимое, хотя она почти к нему не прикасалась.

Люди будут подходить, просить сделать совместное фото, спрашивать, где я, когда следующие большие гастроли, и на все это у нее не найдется ответов. Внимание будет сосредоточено на этом чертовом бокале с вином, мысленно она перенесется наверх, примется обшаривать полки в поисках таблеток, хотя мы с отцом все вычистили много лет назад.

Вечеринки всегда были для нее стрессовой ситуацией, в этом году, когда не на что переключиться, ей особенно трудно.

Для такой забытой поп-звезды, как Каллиопа Сантьяго, лучший способ отвлечься от тревог – стать менеджером сына.

А я все испортил.

Наконец, после невыносимо долгой паузы, Калли откашливается:

– Как Колорадо?

– Холодно и много снега. Больше рассказать нечего.

Она тихо смеется:

– Всё как дома.

– Да, всего миля над уровнем моря, поэтому воздух чертовски сухой. – Выдыхаю, закидываю руку за голову и поднимаю глаза к балкам на сводчатом потолке. – Лиам говорил, что я буду выступать на праздновании Нового года?

– Говорил, да. – Пауза. Резкий кашель. – Это замечательно, hijo. Нельзя вечно прятаться от мира.

– Я не прячусь. – Сдерживаюсь, не делаю замечание, что она знала бы это, если бы не игнорировала меня.

– Но и жизнью это не назвать.

Мои ноздри раздуваются, сжимаю пальцами перекладины изголовья, чувствую, как металл колец впивается в дерево.

– Боюсь, не тебе судить, мама.

Слышу протяжный и прерывистый выдох, бормотание, обрывки испанских слов.

– Я звоню не для того, чтобы ссориться, Эйден. Просто хотела узнать, как ты.

– С чего вдруг? Убедиться, что я жив?

– Ах, нет конечно. Что ты такое говоришь?

Я готов застонать, Райли внезапно отодвигается от меня, толкаясь ногами.

– Пожалуй, это я должен проверять тебя, чтобы убедиться, не скончалась ли ты в ванне отеля.

На этот раз она молчит очень долго. Чувствую, как сердце сжимается, слова успевают раствориться в воздухе, все, до последнего звука.

– Послушай. – Теперь тон ее ледяной и резкий. – Моя карьера разрушилась из-за скандала. Ты был юным, не думаю, что помнишь, но…

– Я помню, – перебиваю ее я, и горло сжимается. – Помню больше, чем ты думаешь.

Помню все. У меня хорошая память, каждое травмирующее меня событие запечатлевается в голове и сердце, и с годами четкость не теряется.

Удивительно, что я не пытался покончить с собой раньше.

– Тогда ты должен понять, что твоей матери пришлось нелегко. От обвинений в сексуальном насилии нелегко избавиться.

– Спасибо за ценную информацию.

Еще один вздох.

– Пожалуй, мне пора. Сейчас придет экономка и весь обслуживающий персонал.

Прикусываю щеку, чтобы не просить продолжить разговор. Не сейчас.

– Не будем заставлять ее ждать.

Не дожидаясь ответа, отключаюсь и швыряю телефон в ноги.

Откидываю одеяло, встаю, направляюсь в ванную Райли, быстро чищу зубы. Сплевываю в раковину и замечаю пузырек с мятным лосьоном. Закатываю глаза и бросаю его в мусорное ведро около унитаза.

В спальне вижу, что Райли растянулась на всей кровати и храпит так, что звук отдается в моей груди.

Сейчас она похожа на развалившуюся свинку, но мне кажется больше похожей на одноименную героиню.

Забираюсь под одеяло и ложусь так, чтобы часть ее тела была на мне. Опускаю руку и дотягиваюсь до татуировки, самого ее края. Стоит прикоснуться, и голубые глаза открываются.

– С Рождеством, – говорю я, зарываюсь пальцами в волосы нежного цвета и целую в губы.

Она стонет, отстраняется и садится. На груди тускнеющие следы укусов, от их вида мой член оживает.

– Нечестно было чистить зубы.

– Твое дыхание по утрам не такое уж плохое. – Опираюсь на локоть и трусь носом о ее подбородок. – Так пахнем мы.

– Не такое уж плохое – это не комплимент. И точно не самая приятная характеристика жидкостей нашего тела.

Она давит на мой голый торс, заставляя лечь. Я сдаюсь без сопротивления, а она принимается водить по телу ладонями.

– Нравится то, что ты видишь? – Улыбаюсь, когда она кивает, но не останавливается. Затем наклоняется, и за руками следует язык. Проводит по животу и сосредотачивается на одном из сосков.

– Почему ты не снимаешь рубашку на публике?

Невольно вскидываю бровь.

– А почему ты не рассказываешь мне, что привело тебя в Лунар-Коув?

Она берет зубами колечко пирсинга и замирает. Выпрямляется, скрещивает руки на груди и смотрит прямо мне в глаза.