Мы сели за стол, но аппетита ни у кого не было: печаль плохо действует на желудок. Потом Фло вышел в сад покачаться на качелях. Бабуля воспользовалась моментом и поинтересовалась: «Как ты, детка?» Я пожала плечами. Врать не хотелось, даже говорить об этом не могла – боялась расплакаться, – и спросила: «А ты?» – «Нормально…» Она сказала неправду. При таких обстоятельствах никто не чувствует себя нормально, а те, кто заявляет обратное, обманщики. Я спрашиваю себя, что бабуля думает на самом деле, что говорит себе, как переживает случившееся. Я – дочь преступницы, она – мать. А между нами – мать и дочь, которая сбилась с пути. Уверена, бабуля тоже пытается понять, где и как это случилось, почему все сломалось и есть ли в этом ее вина. Вряд ли Жо хорошо спит по ночам.
Всю вторую половину дня я сидела в своей комнате и ждала папу. Слушала музыку, в основном Family portrait Pink. Обожаю эту певицу. И эту песню. О семье, где все не так. Как в нашей. Кстати, на что теперь похожа наша семья? Каким был бы групповой портрет? Воображаю декорацию: комната свиданий в тюрьме. Супер! И четыре жалких персонажа: мать в темной одежде, не похожая на себя, отец, не смеющий улыбнуться, плачущий сынишка с дурацким рисунком в руке и дочь, не пожелавшая позировать. Вот во что превратилось наше семейство. Мы больше не семья, во всяком случае, не настоящая семья, будем честны. Мы напоминаем трехногий стул, на который лучше не садиться. Стул, утративший свое назначение. Как наша семья.
Ну так вот, я пряталась у себя. Не пошла на занятия театральной мастерской, пропустила уже второе и не предупредила. Ничего, наш мастер поймет. Если не считать мелких придурков, все понимают, что мне не до того, нет ни сил, ни желания играть. Я вообще ничего не хочу. Я по-прежнему в шоке, потому что была права в пятницу: ничего не кончилось и вряд ли пройдет. В голове мелькают образы: меня отжимает барабан стиральной машины; я одна-одинешенька посреди Тихого океана; я на вершине горы, на краю пропасти, и меня тянет вниз. Иногда, как сегодня ночью, я воображаю себя в центре толпы, все на меня смотрят, тычут пальцами, кричат, смеются, издеваются и скандируют: «Ты дочь убийцы!» (ты ничем не лучше нее)…
Вернулся папа, и мы отправились в коллеж. Ехали и не знали, о чем говорить.
Наш директор похож на всех остальных директоров: серьезный, слегка суровый (строже мадам Шамбон). Но симпатичнее. Он сказал: «Тебе сейчас нелегко в коллеже…» Чертовски проницательный мужик. Ну еще бы, он ведь читал мое дело. Ладно, хватит ехидничать. Мы явились, чтобы найти решение и избежать последствий для аттестата («ты блестящая ученица, было бы досадно…» и ля-ля-ля, и жу-жу-жу). В итоге мы пришли к заключению, что будет лучше всего, если я завершу год удаленно. Буду сидеть дома, защищенная от окружающих, и спокойно заниматься. Скажу честно – такого я не ожидала (я вообще не знала, чего ждать). Но согласилась. Легко согласилась, потому что хотела затаиться и ни с кем не общаться! Но я бы хотела, чтобы рядом со мной в кабинете оказалась мама. Я смогла бы проорать ей в лицо: «Смотри, смотри, что творится: из-за тебя моя жизнь превращается в вонючую кучу!» Сами понимаете, мало кто в пятнадцать лет мечтает сидеть взаперти, зубрить и ни с кем не общаться!
Марк
Марк
Я убеждаю себя, что это не обучение вне школьной системы. Пытаюсь успокоиться, думаю: «Анаис на несколько недель станет не такой, как большинство!» – но все равно боюсь, что дочь отдалится от других ребят, привыкнет к одиночеству, утратит способность жить в обществе. Не получит аттестата. Страхи, страхи, страхи. Чертова прорва страхов… У меня была такая стабильная и уютная жизнь, я верил в себя, а теперь дуб обернулся тростником. Главное – не сломаться. Я волнуюсь за Флориана, но по другой причине. Он трепетный мальчик и был очень привязан к матери. В субботу, когда Мартина привела его домой, было невозможно трудно рассказать ему о приговоре! Он, как и Жозетта, верил, что Катрин выйдет из тюрьмы сразу после суда. Он так думал, потому что мы ему позволяли. Защищать своего ребенка – значит ограждать его, хотя бы временно, от некоторых разочарований, пытаться отодвинуть роковую правду. Несчастья и удары судьбы в жизни любого человека случаются слишком рано. Я бы тоже хотел солгать сыну, вместо того чтобы выкладывать невозможно грубую правду: «Твоя мама останется в тюрьме… надолго, очень надолго…»
Он спросил: «На сколько?» И снова я бы лучше скостил срок, чтобы хоть чуть-чуть утешить горе сына. Я хотел бы ответить «на два года» – их Фло уже пережил, или «на пять лет»… или даже «на десять». Жаль, что ему не пятнадцать, как Анаис, и не три года, когда уклончивый ответ «надолго» принимают без вопросов. В конце концов я сказал: «На двадцать лет». Это в лучшем случае, а больше двадцати просто невыносимо, все равно что миллиарды или триллионы.
Мы постепенно включаем эту данность в нашу жизнь. Каждый по-своему, в соответствии с возрастом. Флориан – с безбрежной печалью, Анаис – с растущим гневом, а я… я ступил на путь смирения.
Анаис
Анаис
Теперь я пишу каждый день. Поток мыслей… словесное наводнение. Слова лезут отовсюду. Мешают так, что все время хочется блевать. Нужно извергнуть их, иначе задохнусь. Пусть убираются. Спасибо, дневник, что помогаешь облегчить душу. Я продолжаю. Вчера, когда мы с папой вернулись, почти сразу появилась бабуля Жо. Я почувствовала, что между ними возникла неловкость: они старались не смотреть друг другу в глаза. Бабуле как будто стало неуютно в роли матери папиной жены, и ее мучила совесть за его испорченную жизнь. Это не так. Мои родители познакомились и влюбились без ее помощи.
Не знаю, говорили они хоть раз по душам после начала процесса или нет. Выслушав приговор, бабуля ужасно закричала, и папа взял ее под руку, наверное, испугался, что она упадет в обморок. Жо шестьдесят один год. Сколько у нее шансов дожить до освобождения мамы? Сколько в процентах? Шестьдесят? Два из пяти? Двадцать лет – это вечность. Бабуле и Фло тяжелее, чем мне. Я провела с мамой больше времени, чем мой брат, ему в прямом смысле слова придется взрослеть без нее. Меня мама покинула «в пути», но мы успели проделать вместе немало километров… Во всяком случае, больше, чем они с моим младшим братом. Я все еще не могу взять в толк, как она могла сотворить такое: убить, не подумав о последствиях для нас, членов своей семьи, не тревожась ни о ком. Она сломала не только свою жизнь, но и нашу, предала мать, мужа, детей и сестру, как последняя гадина.
По мне так лучше бы она ушла, развелась с папой или… вообще умерла. Мамы сейчас нет рядом, но мы несем на плечах тяжкое бремя ее преступления. Она в тюрьме, но ее отсутствие обременяет нас. Пусть исчезнет и никогда не возвращается.
Жозетта
Жозетта
Прошла неделя, а я, как это ни странно, все еще жива. Я думаю: пережила эти дни, переживу и следующие. Мой натужный оптимизм идиотичен, как идиотские максимы вроде этой: «Если хочешь, то сможешь». Впрочем, я все еще держусь. В среду вышла из дома и поехала к внукам, решила, что отныне такова моя миссия. Буду жить ради детей. И некоторым образом ради Марка. Он может на меня рассчитывать, и всегда сможет, и знает это. Даже если… ладно… Мы все в одной лодке, а Катрин – связующее звено.
Я теперь пытаюсь принять истину. Моя дочь – преступница. Она призналась. Должно быть, это правда, раз она говорила, глядя мне в глаза. Не уверена, что иначе смогла бы ей поверить, червячок сомнения продолжил бы грызть душу… Истина бесспорна: моя дочь своими руками убила человека.
Я постепенно смиряюсь и принимаю новую реальность, но она остается абстракцией. Как параллельная, а значит, недоступная пониманию.
Завтра, как и каждую субботу, я поеду в тюрьму на свидание с Катрин и смогу обнять ее. Да, она убила, но остается моей дочерью, и я ее не брошу. Никогда. Моя материнская любовь безусловна и вечна.
Анаис
Анаис
Неделю назад моя жизнь стала кошмаром. Самая долгая неделя в моей жизни (такая же, как та, когда мою мать задержали, а потом арестовали).
Мне каждую ночь снятся кошмары. Я в толпе, и меня обшикивают (как Людовика XVI на эшафоте), у меня в руке пистолет, я готова стрелять. Чаще всего мне снится мама. Я вижу, как она убивает свою жертву, и это зрелище ужасает реалистичностью. Иногда она в маске, и я не уверена, что это она, в другие разы сомнений не возникает: она бьет и бьет женщину ножом. Расчленяет жертву. В одних версиях она оставляет части тела на месте, в других складывает их в мусорные мешки и разносит по разным местам… (наверное, я смотрю слишком много ужастиков, пора сделать перерыв, тем более что я сама теперь существую внутри хоррора).
Просыпаюсь утром – и не знаю, что настоящее, что нет, и несколько минут плаваю между снами и реальностью. Она, увы, всегда одинакова: мама в тюрьме, она это заслужила.
Сегодня утром, за завтраком, папа спросил, поеду ли я завтра на свидание в тюрьму. Я приняла его слова за глупую шутку. Мне и раньше-то не нравилось встречаться там с мамой, а уж теперь… да еще почти сразу после суда? Я не успела переварить новость и не думаю, что однажды приму то, что знаю о маме. Я зла на нее и буду злиться вечно. Окажись она передо мной, плюнула (в прямом смысле) бы ей в лицо, выкрикнула бы все плохое, что думаю о ней и ее поступке, назвала бы убийцей… Она не заслуживает ни нашей любви, ни нашего физического присутствия. Она все испортила. Тем хуже для нее. Пусть теперь расплачивается.