Всех этих слов я не произнесла, сказала только:

– Не хочу ее видеть.

Он не стал меня переубеждать.

Я добавила:

– Не понимаю, как ты можешь общаться с ней, ты…

Разве я не права? У мамы был любовник! Она ему изменила!!! Превратила его жизнь в руины. Зачем им встречаться?

Папа удивился. Думаю, он понял, к чему я веду, моргнул, подбирая слова, потом сказал:

– Сначала с мамой повидаются бабуля Жо и Флориан, потом я. Нам с твоей матерью есть что сказать друг другу.

Меня удивило это «с твоей матерью», потом я поняла, что до суда он говорил «мама» или «твоя мама». Ничего удивительного. Я заметила, что сама начинаю так ее называть. Мама – слишком нежное слово для убийцы.

Марк

Марк

Я не спал всю ночь. Во всяком случае, мне показалось, что в настоящий глубокий сон мой мозг так и не погрузился. Слишком много вопросов, мучений… всего слишком много. Постепенно появилась уверенность: я не буду ждать двадцать лет.

Не буду ждать Катрин.

Анаис

Анаис

Воскресенье, 30 марта 2003 г.: шок после шока

Даже не знаю, с чего начать.

Вчера папа, Фло и бабуля Жо ездили на свидание. Я воспользовалась свободой и пригласила к себе Флавию и Жюстину. Мы впервые после приговора увиделись втроем вне стен коллежа. Было здорово. Новость о моем уходе облетела все классы и не слишком удивила людей. Придуркам придется найти для приставаний и издевательств другую жертву. В итоге я довольна, что сбежала. Теперь мне спокойно. Флавия спросила, как я это переживаю, и добавила, что ужасно по мне скучала. Я тоже. По ней, и по Жюстине, и, конечно же, по Максиму… Я им рада. Девчонкам даже удалось рассмешить меня, что было непросто.

Вечером мы ужинали втроем (бабуля уехала почти сразу, как всегда по средам). Я почувствовала, что папа сильно озабочен (но не желает этого показывать!). Фло рано отправился спать: тюрьма часто так на него действует, он становится совсем никакой. За едой он говорил о маме. Радовался, что ее увидел, у него явно стало легче на душе. Малыш как будто должен был убедиться, что она все еще жива… после приговора. Не понимаю, осознает ли мой брат, что в ближайшие двадцать лет будет видеться с любимой мамочкой в грязном боксе, что будущее темно и трудно. Он улыбался за ужином. Наивный ребенок…

Не хочу быть неприятной и жесткой. Хочу защищать его по мере возможности, даже когда он спросил, почему я не поехала. Я ответила: «Да немного разозлилась на маму». (На самом деле я ужасно зла!) «За глупость, которую она совершила?» – продолжил он. Я кивнула.

Когда Фло уснул, папа вернулся ко мне. Я не удержалась – спросила, как прошло с мамой. И он сказал три вещи. Вернее, взорвал три бомбы.

Если коротко, то:

1. Маму могут вскоре перевести довольно далеко, в женскую тюрьму.

2. Папа подаст на развод.

3. Папа больше не хочет видеть маму.

На этом, дорогой дневник, мы расстанемся, потому что я и сама пока что не осознала услышанного (три бомбы – это многовато).

Марк

Марк

Я мог бы подождать. Оттянуть момент. Но наша рухнувшая в одночасье жизнь определила стремительный порядок действий: я принял решение, сообщил об этом Катрин, признался Анаис.

Решение осторожно протискивалось ко мне в голову, пока не сформировалось окончательно: я не стану ждать Катрин двадцать лет. Если бы не существовало контекста «любовник – связь – супружеские измены», если бы наша любовь не оказалась запачканной и растоптанной, может, я бы принял другое решение. Приезжал бы на свидание каждую неделю, поддерживал Катрин и встретил бы ее на выходе, сколько бы лет она ни провела в тюрьме… Я бы ее ждал. Возможно! Терпел бы. Остался бы с ней. Ну так я думаю. Все-таки двадцать лет – умопомрачительно долгий срок. Двадцать лет эрзац-любви без общения наедине… Двадцать лет лишений и трудностей. Каково это – ждать женщину, не похожую на ту, в которую влюбился? Двадцать лет на обдумывание жизни под одной крышей с убийцей. Двадцать лет на попытку простить. Понадобилась бы безмерная любовь, чтобы все превозмочь и дойти до конца.

Такого чувства больше нет. Последние два года задушили его. Оно задохнулось. У чувств случилась клиническая смерть.

Контекст дела тоже все отягощал: она изменила мне и предала нашу семью. Совершила слишком много неприемлемых вещей, чтобы я остался любящим мужем-простаком, наивным до глупости. Я не откажусь от роли отца, но мужем ее не буду. Не испорчу себе жизнь окончательно и бесповоротно. Мне вот-вот исполнится сорок три, впереди слишком много лет, чтобы приносить себя в жертву на алтарь поруганной любви.

Вот что я вчера объявил Катрин. Сначала спросил: «Какие новости?» – потом сообщил, что знал. Знал, что она убила… Я поклялся, что, несмотря на столь жуткий поступок, мог бы и дальше ее поддерживать, быть рядом… Но это выше моих сил из-за предательства, утраты доверия, смертельно раненной любви и бесконечных двадцати лет заключения…

Я сказал, что больше не приду. Прозвучало жестко и слишком поспешно, но тут уж ничего не поделаешь. Катрин ударилась в слезы. Утешать ее мне не хотелось. Еще меньше хотелось извиняться. Она думала только о себе, низвела нас до уровня людей, значащих для нее меньше любовника, забыла о нас, не подумала о нашем изумлении перед лицом ужасной правды, о нашем горе, о публичном позоре и будущем, темном и неясном. Больше двух лет наша жизнь вращается вокруг ее преступления, так что я не стану утешать Катрин. Не позволю жалости ослабить мою решимость. Я не грубил и не унижал жену, но перед самым уходом сообщил: «Я попрошу мэтра Дерикура заняться нашим разводом», – и попрощался.

Она сидела, вцепившись в стол, рыдала и повторяла «нет», «не бросай меня» и «ты не можешь так поступить». А вчера вечером, сидя напротив своей взрослой умной дочери, я сказал правду. Оказалось, она не понимала, как я могу мириться с положением, в котором оказался.

Анаис похожа на меня, она слишком цельная девочка и не приемлет компромиссов. Уверен, со временем она меня поймет. Я не смогу жить, пойдя на компромисс, ни двадцать лет, ни тридцать, ни сколько бы мне ни осталось до конца дней.

Жозетта

Жозетта

Вчера я видела Катрин. Из-за малыша Фло мы не могли говорить свободно, но она сидела напротив – виновная, но живая. Не уверена, что смотрю на нее другими глазами. Она все еще моя Катрин, и я ее не обвиняю. Дочь никогда не станет для меня чудовищем, хоть и совершила зверский поступок.

Материнское сердце разрывается, когда я смотрю на мою девочку, такую хрупкую и потускневшую. Катрин заставляет себя улыбаться при Флориане, притворяется из последних сил. Она, конечно, рада его видеть – как же иначе? – но ей стоит нечеловеческих усилий играть роль не слишком несчастной мамочки. Достаточно ли мал Флориан, чтобы поверить в игру матери? Говорила я мало, просто смотрела на дочь, твердя себе: «Благодари небо, что дает тебе этот шанс и ты не потеряла ее безвозвратно!» У меня тысячи вопросов. Например, о Марке: он показался мне странным и слишком молчаливым на обратном пути. Вел машину, сцепив зубы. Между ним и Катрин наверняка состоялось объяснение. Да уж, Марк много чего узнал во время процесса и теперь захотел услышать ответы на свои вопросы. Он очень страдал в последнее время. Трудно испытывать чувства в сложившихся обстоятельствах. И все-таки я верю, что их любовь сумеет превозмочь все трудности. Марк не оставит Катрин. Чтобы она ни натворила… Он найдет в себе силы простить.

Анаис

Анаис

Понедельник, 31 марта 2003 г.

Еще один день без коллежа. И я (естественно) еще не получила материалы из Национального центра дистанционного обучения, а потому не могу заниматься. Логично. Вот я и читаю… то есть пытаюсь читать. Сконцентрироваться не выходит. Боюсь, будет трудновато закончить год и получить аттестат с хорошими оценками. Но так ли это важно? В моей жизни столько горя. Мать в тюрьме. И вообще, я вроде бы уже его получила – авансом. Па сказал: «Это будет простая формальность». Но я знаю, что он будет разочарован, если при хорошем среднем балле я не получу как минимум «хорошо». Вчера он посоветовал мне воспользоваться свободным временем и повторить пройденное по истории, составить карточки и все такое… Я ответила: «Да-да, обязательно», – но не послушалась. Мозг не расположен трудиться. Мне и читать-то трудно, так что… Я застряла на повести Флобера «Простая душа» 15. Возненавидела «Легенду о Юлиане Странноприимце» (на мой вкус, в ней слишком много беспричинной жестокости… и, возможно, сходства с моей матерью), а «Простая душа» мне очень нравится, хоть она и грустная. В жизни Фелиситэ мало веселого. В моей тоже. Я спрашиваю себя, что будет с моей жизнью, кем я стану… как расти с несостоятельной матерью и наследством, без которого легко бы обошлась? Неужели мое будущее заведомо проиграно? Вдруг я пойду по кривой дорожке? Вопросы, вопросы, бесконечные вопросы…

Кстати, в моей жизни случилось еще не все плохое, если учесть папино субботнее откровение. Впрочем, может, все совсем неплохо, а три эти «бомбы» вовсе не бомбы. Что в итоге изменится? Если не считать «психологического аспекта»? Фактически, мои родители уже два года не вместе (по понятной причине). Развод – всего лишь способ узаконить положение дел. Он больше не хочет ее видеть, и я его за это не осуждаю. Я и сама не хочу. Итак, третий пункт: мою мать могут перевести в любую женскую тюрьму где угодно во Франции, а мне плевать. Я больше не хочу ее видеть! Я расстраиваюсь из-за брата (и бабули). Ему мамочка нужна. В восемь – нет, почти в девять лет! – любому ребенку требуется мать. Кто бы что ни говорил. Я могу без нее обойтись. Прекрасно живу без матери. Лучше вовсе ее не видеть, чем встречаться в унылой вонючей комнате для свиданий и смотреть в лицо преступнице.