Зачарованные дамы — как правило, бальзаковской возрастной категории — послушно оплачивали все Женины причуды и прихоти, возили его на дорогие курорты, и все это продолжалось до того момента, пока внезапно не обнаруживали, что разорены «белым офицером» вчистую.

— Я переимел, извини, что по-английски, половину высшего нью— йоркского света, — докладывал мне Женя. — Билив ми ор нот! Конечно, сейчас я не тот… И теперь женат на Квазиморде… Ты увидел ее и, наверное, подумал, что я — поклонник героинь Пикассо? Нет, мне ближе какой-нибудь Ренуар… Но что сделаешь! Она подобрала меня на улице…

— Как на улице?

— Я ушел от свой очередной… ну, понимаешь? Взял чемодан и — адью! Вышел из подъезда, сел на чемодан, сижу, курю. Вдруг откуда ни возьмись, она. Чего сидишь, мол? Так и так, мол. Ну, пошли ко мне… Пошли. Взяла чемодан и понесла. Я за ней. А она знаешь какая богатая была? О-о-о! — Женя присвистнул. — У нее три дома в Бруклине было… Сейчас, видишь, один остался…

— А что случилось? — спросил я. — Банкротство?

— Да так… я погулял. Казино, Лас-Вегас… Люблю я это дело: рулетка, блэк-джек…

— И ты… это… спулил два дома? А куда же смотрела она?

— А она даже и не поняла, как так получилось, — отозвался Женя. — Женщина в расцвете… хм… климакса, закрутилась… Да и хрена ли там эти два дома! Я и этот пропью! Уот уи ар токинг ебаут? [9] Я белый офицер… по натуре, ты понял?

В ресторане мы заказали по салату, шашлык из осетрины, лососью икру и — алкоголь. Я предпочел бокал сухого вина, Женя — литровую бутыль своего возлюбленного «Абсолюта».

Я искоса приглядывался к заполнившей ресторан публике, состоявшей из прошлых граждан Страны Советов еврейской национальности, невольно сравнивая цветочки берлинской эмиграции с ягодками здешней.

Различие в самом деле имелось существенное.

Та, недавняя, «перестроечная» еврейская волна, пеной осевшая в Германии, была иной: ее представителей отличал налет некой культуры, респектабельности и даже изнеженности, связанной с сильной социальной защитой со стороны государства.

Здешний же народец был ядреным, агрессивным, прошедшим все эмиграционные сковородки и привыкшим надеяться на себя, а не на чудо, которое представляла собой кормилица Красная Армия, чей увесистый сапог с золотой подковой покуда на территорию США не ступал.

С эстрады доносились блатные песенки, горячо приветствуемые посетителями, при взгляде на которых легко угадывалось их богатое криминальное прошлое и возникали подозрения в отношении добропорядочности их настоящего. Одесские обороты густо сдабривались разрозненными английскими словами и матом, являвшимся, видимо, следствием хронической ностальгии.