— Это надо отметить! — провозгласила старуха, открывая бутылку.

Брюнетка, кивнув, достала из серванта три бокала.

Я вновь посмотрел на телевизор. В глубине экрана виднелся симфонический оркестр. Сновали смычки, истово размахивал палочкой дирижер, и пианист, стучавший возле него по клавишам, дергал головой, как испуганная лошадь, словно боясь, что палочка заденет ему по носу.

Старуха, зловеще и весело блестя фарфором зубов, разливала над головой своего недвижного муженька шампанское в подставленную мной и брюнеткой хрустальную тару. Женя, обняв широко раскинутыми руками стол, остекленелым взором косился в угол потолка, напоминая своей римской челочкой, прилипшей к потному лбу, отравленного на пиру патриция. Над ним со звоном сошлись бокалы, и шипучее вино пролилось на голову его.

Отметив с домохозяевами перспективу грядущего им миллиона, я забрал из «кадиллака» пакеты с продуктами, поднялся в свою комнату и нырнул в постель.

За окном разыгралась январская непогода. Повалил снег, засвистала, колотясь в окно белой крупой, метель.

Я подумал о том, что завтра надо обязательно позвонить Ингред, потом вспомнил казарму в поселке Северный, Басеева, озлобленного жизнью и лично мной, комбата… Как давно это было! Да и было ли?..

И наконец погрузился в сон, прислушиваясь к шуму ветра и естественному движению стихии.

Утречком, надев спортивный костюм и кроссовки, я вышел на заснеженную улицу, искрящуюся солнцем, и побежал трусцой к океану, наслаждаясь звенящей чистотой морозного тяжелого воздуха.

Что-что, а воздух Америки мне нравился: ничего постороннего в нем не ощущалось, экологию здесь блюли, понимая, видимо, что окружающая среда персональной не бывает и отсутствие здоровья не компенсируешь никакими долларами.

Я выбежал на знакомую дощатую набережную и помчался по ней, минуя Брайтон, к аттракционам на Кони-Айленд, где виднелась ажурная конструкция парашютной вышки.

Настил упруго проминался под эластичными подошвами, ветер колко врезался в разгоряченное лицо, сердце, казалось, подгоняло: прибавь ходу! — и мне мерещилось, что, оттолкнись я сейчас посильнее от досок, и — улечу в словно зовущее меня бездонное пространство неба, слитое с океаном, подернутым голубоватой рассветной дымкой.

От дома до Кони-Айленд и обратно я отмахал миль семь, если не больше, однако ничуть не устал, а лишь взбодрился и вернулся с опьяняющим ощущением какого-то кристально ясного восприятия мира и с ощутимо разыгравшимся аппетитом.

У дома попыхивал беловатым дымком разогревавшийся «кадиллак». Я заглянул в салон. На сиденье водителя узрел Евгения, одетого в добротное теплое пальто. Из разреза пальто выбивался галстук в каких-то болотных разводах.