* * *

Обер-полицмейстер говорил себе после, что не испытывал подобного волнения со времен Бородино и взятия Парижа. Сергей Александрович лукавил. На деле, он никогда не волновался столь сильно. Бородино и Париж были в юности, когда смерть не страшила, а жизнь представлялась не стоившей ничего. Два десятилетия спустя все виделось в ином положении. Риск «потерять» годы беспорочной службы (подобно любому человеку чья карьера развивается только вверх, Кокошкин был уверен в безупречности своего послужного списка) давил его.

— Внутрь пойду я сам! — объявил он жандармским офицерам. — Если спустя час я не выйду, штурмуйте здание.

— Помилуйте, Сергей Александрович, — возразил старший за ним по званию, — стоит ли рисковать?

— Рисковать? Вы полагаете, что здесь есть какой-либо риск? В среде лучших людей империи? В чем же он по вашему заключается? — Полицмейстер скрывал за насмешкой смущение.

— Риск существует всегда, ваше высокопревосходительство, — с равнодушным упрямством отвечал жандарм, — здесь он хотя бы в том, что эти «лучшие люди империи» наверняка оскорбятся вашему стремлению провести следствие.

— Они тем более оскорбятся, зайти мы туда все разом, — заметил Кокошкин, — напротив, явление моё в одиночестве должно быть понято как уважение к присутствующим. Вы же, голубчик, разделитель на две команды и перекройте оба выхода.

Жандарм понял, что генерал прав. Уступать, однако, не хотелось.

— Головой рискуете, Сергей Александрович. Здесь ведь наподобие храма. Простите за сравнение.

— Ничего, тем более вы правы. Но я так решил. Иду один и будь что будет. Но если через час я не выйду…

— Всё понял, Сергей Александрович. Бог вам в помощь.

Жандарм отошёл от полицмейстера, занявшись распределением людей. Всего их было около трехсот. Кроме непосредственно жандармов, Бенкендорф смог найти подкрепление в виде инвалидных команд внутренней стражи. Отличало их особенная гордость от значимости собственной службы, что компенсировало насмешливое, в лучшем случае, к ним отношение прочих войск.

Кокошкин решительно направился к входу в собрание. Обыкновенно там стоял швейцар, а то и двое, но сейчас не было никого. Замерев на мгновение, Обер-полицмейстер быстро и мелко перекрестился, после чего резко открыл дверь и вошёл внутрь.

Чьи-то могучие руки подхватили его с двух сторон, зажимая так, что генерал не сразу сумел вздохнуть. Эти же руки повели, или, точнее, понесли его куда-то вправо. Ошеломленный Кокошкин не сопротивлялся, как-то сразу поняв, что вырваться из железной хватки не удастся. Двигались они быстро, почти бегом, так что опомнился генерал только когда его внезапно отпустили и он осознал себя стоящим перед открытой дверью ведущей в комнату из которой раздавались весёлые голоса.