— Немедленно, — говорит она, но уже без дикого напора и агрессии.

— Да, — отвечаю я, — пару минут нам дайте.

Она стоит и, сверкая глазами наблюдает, как все наши пацаны и Скачков подходят к Андрюхе и крепко его обнимают, подбадривают, хлопают по плечу. Потом подхожу и я, снова сжимаю в объятиях и тихонько говорю:

— Прости, брат, что ещё не вытащил тебя, но я что-нибудь придумаю. Мне Платоныч поможет, я всех на уши поставлю, но верну тебя обратно. Ты держись главное, не падай духом. Всё путём будет. Лады?

Он только кивает, говорить не может, в глазах слёзы стоят. Последней подходит Юлька. Я делаю остальным знак и парни отходят в сторонку. Она останавливается напротив него и что-то тихонько говорит. Трыня часто кивает, молча.

— Ну, хватит! — громыхает Грабовская.

Юлька вздрагивает и резко обнимает Трыню, прижимаясь к нему всем телом. А потом… А потом она целует его в губы. По-детски, едва касаясь, но у всех на виду. Директриса дёргается, как от пощёчины, а пацанва издаёт громкий вздох, моментально превращающийся в гул пчелиного улья.

— Ладно, ребят, — говорит Андрей, — я пошёл. Спасибо вам всем.

Он поднимает кулак в интернациональном приветствии и, повернувшись, идёт на выход из зала. Приободрённый, не сдавшийся и обрётший веру в будущее. Ну, и в любовь, разумеется.

— Благодарю вас, Тамара Григорьевна, — говорю я, подойдя к ней. — Вы не могли бы мне сказать, куда именно направляют Андрея?

— Чтобы больше, — чеканит она слова, — я здесь не видела ни тебя, ни кого из твоих подельников. Вопрос с вами я буду решать на уровне обкома партии.

Пчелиный рой, лишённый тренировок, начинает гудеть громко и недовольно.

— Что же, — отвечаю я, — боюсь вопрос решать буду я, причём на самых разных уровнях, я уверен, такой эсэсовке как вы, точно нельзя работать с детьми. Подыщем вам что-нибудь не требующее гуманистического подхода, какую-нибудь работу с неодушевлёнными предметами.

Она задыхается от возмущения, но я не обращаю на неё внимания и прохожу мимо.

— Не дрейфьте, пацаны, — обращаюсь я к возмущённым детдомовцам, — мы это дело так не оставим. Будет и на вашей улице праздник.

— Егор, слушай, — говорит Скачков, когда мы едем из Берёзовского. — Хочу посоветоваться.

Пацаны все понуро молчат, Юля Бондаренко тоже. Она смотрит в окно и трёт глаза время от времени.

— Да, Виталий Тимурович, — отвечаю я, нависая над мотором.

— Я, короче, присмотрел всё-таки тачку одну, не знаю, может тебе не понравится, конечно… В общем, была там «Волга» двадцать первая. Она прямо в идеальном состоянии, как говорится, муха не… сидела. Хозяин говорит, стояла в гараже, ездила мало. Он дед старый, думаю, не врёт. Может сейчас подскочим все вместе, глянем? Он мне адрес свой оставил.