— Я хотел тебя видеть, но я думал…

— Я думала, что ты занят совсем другим…

— Я совсем не думал о другом…

— Но я… ты очень серьезный человек и…

— Люда! — с восторгом произнес Борис.

Он видел, как, блестели ее глаза, как они тянулись, стремились к нему. Он поднял руки и не обнял Людмилу, а положил руки, прямые, негнущиеся руки на ее плечи.

— Боря! — с таким же восторгом, очень похоже, отозвалась Людмила, голова ее склонилась, и руки Бориса, ставшие смелыми, сжали ее голову и притянули к себе. Людмила прижалась к груди Бориса щекой и ухом. Один глаз ее, блестя от восторга, неотрывно смотрел в лицо Бориса, а ухо, тугое ушко, которое Борис так хорошо чувствовал, слушало, слушало, как бойко стучало в его груди сердце.

Борис глядел вверх, на звезды, и улыбался.

Людмила была рядом с ним, около груди, и это сейчас было самым главным. Все остальное, по сравнению с этим, не имело серьезного значения.

— Не забывай меня! — прошептала Людмила.

— Никогда! — воскликнул Борис.

Когда Маруся окликнула Лапчинскую, Борис и Людмила сладко, потеряв ощущение времени, целовались.

— Я иду-у! — отозвалась Людмила, но еще целую минуту, наверное, она стояла, прижавшись к Борису.

Как дети, они повторяли: «Боря! — Люда! — Боря! — Люда!..» И Борис в эти минуты уверовал, что вот это самое, эти слова, эти поцелуи, это робкое и чистое движение, этот запах волос, от которого жарко делается в груди, и это дыхание другого, бесценного человека — все это и есть то, что люди называют примелькавшимся, почти утратившим свой смысл словом счастье. Счастье! Счастье! Счастье! Сейчас это слово, круглое и яркое, как солнце, засветилось по-новому, и в этой новизне было тоже счастливое открытие.

— Не забудешь?

— Никогда!

— Что бы ни случилось?

— Никогда!

— Какие бы беды ни опустошали землю, людей?..

— Никогда!