Там как раз появился Хальвар, с маленькими глазками и всклокоченной бородой. Его торс был оголен, и он щурился при дневном свете.

Я поговорил и с Хальваром, и с другими йомсвикингами. Они были уставшие, с похмелья, растолстевшие, все как один. Хальвар рассказал, что Бьёрн уже давно уехал с каким-то приятелем, который направлялся в страну вендов с китовым усом и тюленьими шкурами. Хальвару он сказал, что у него было какое-то дело к Вагну. Когда Сигурд, сын Буи, поинтересовался, поедет он один или же возьмет меня с собой, Бьёрн пожал плечами, как будто и сам не знал, что ответить. Потом он сказал, что лучше все-таки ему будет отправиться одному и чтобы никто не говорил мне о его отъезде. Он сел на корабль, судно вышло из бухты под порывами ледяного западного ветра, и с тех пор его никто не видел.

Мы с Эйстейном пробыли в доме весь тот день, он рассказал мне, что его попросили, чтобы он привез меня, потому что меня знали как бесстрашного воина и поэтому йомсвикинги хотели, чтобы я был с ними, когда начнется битва против Олава. Я сам рассказал им, что за гибелью моего отца стояли люди норвежского конунга. И хотя наконец-то представившаяся возможность мести была заманчива, я все равно желал вернуться обратно. Сюда я ехал не для того, чтобы воссоединиться с братьями по оружию, я поехал, чтобы поговорить с братом и уговорить его отправиться со мной обратно, а теперь я не знал, что мне делать. Отправиться за ним или же остаться дома с Сигрид? Я обдумывал и тот и другой вариант, но одно знал точно: я не могу остаться у Свейна. Позднее пришел человек от Свейна и сообщил, что вечером будет совершаться жертвоприношение. Ко мне подошел Хальвар и посоветовал остаться, потому что Свейн очень серьезно относится теперь к жертвоприношениям и мой отъезд мог его оскорбить.

Мне пришлось задержаться. С закатом солнца в ворота проехали телеги, запряженные быками, бочки выгрузили и покатили по мостовой в дом Свейна. Датчанин с толстым животом и рогом, покрытым серебром, остановился на пересечении улиц в крепости, постоял немного и начал кричать и призывать Одина и Фрейю, а потом затрубил в рог. Йомсвикинги начали выходить из домов. Мы собрались на перекрестке дорог вместе с дружинниками Свейна и двумя торговцами, прибывшими в тот день. Все поглядывали на бочки, Хальвар считал, что в них был мёд, потому что Свейн не хотел пить пиво во время жертвоприношения. Наконец дверь в дом Свейна открылась, и мы зашли внутрь, занимая места за общим столом; места хватало всем. Как и в Трельборге, все столы были поставлены вдоль длинной стены, за исключением стола, за которым сидел Свейн: он стоял возле очага. Свейн, мальчик и Торкель Высокий восседали за тем столом, наблюдая за нами, пока мы рассаживались, и, когда все гости уселись, тот толстый датчанин с серебряным рогом встал перед столом конунга и прокричал прислужникам, чтобы те шевелились, потому что сейчас все будут пить за здравие конунга.