Эта мысль заставляла его внутренно содрогаться. Ведь, теперь, пожалуй, уж и поздно приносить себя в жертву, он давно уже должен был это сделать.

Где искать теперь этого Джона Дэвиса? Да и жив ли он… кто может дать на это ответ?

Сидя в своей тесной каморке, голландец чувствовал, словно его гора придавила, душила его своей страшной тяжестью, и при этом ясно сознавал всю невозможность бежать, пошевельнуться, спастись.

И вот теперь ему предстоит сделаться обыкновенным рабом на плантациях, существом, которое с раннего утра, подобно рабочему скоту, надевает на себя ярмо и снимает его с себя лишь вечером, чтобы выспаться на связке соломы, отдохнуть и набраться новых сил, но не для себя, не для того, чтобы наслаждаться жизнью… нет… для новых мук, новых тяжких усилий.

И когда он будет уставать и терять силы от непривычного для него и непосильного труда, то его будут хлестать по спине бичем, или даже, быть может, будут сажать на хлеб и на воду, или лишать сна, ибо он не более, как преступник, человек без всяких прав, без всякого значения, известный не по имени, а по номеру, под которым он записан в списке каторжников. Он не только не имеет права возражать своему начальству, но даже и жаловаться на него.

Ужасный жребий выпал ему на долю!

Однажды, когда он мрачно сидел в своей каморке, и в сотый раз оплакивал первый шаг, сделанный им по наклонной плоскости, которая довела его до гибели, он услыхал осторожный стук в стену своей кельи.

– Торстратен!.. Разве вы не слышите?.. Торстратен!..

То окликал его Тристам. Несчастный не мог постоянно бряцать своими цепями, биться о стены своей тюрьмы, подобно пойманному дикому зверю, и осыпать проклятиями своих палачей… бывали часы, когда он плакал от отчаяния и готов был отдать все на свете, лишь бы услыхать человеческий голос. В эти минуты он стучал в деревянную перегородку и просил и молил, подобно ребенку.

– Разве вы не слышите, г. Торстратен? О, что я вам сделал такого, что вы так упорно мне не отвечаете!

Голландец только криво усмехался. Возможно, что Тристам еще несчастнее, чем он. Это было ему приятно.

– Г. Торстратен, я знаю, что вы сидите в вашей камере, знаю наверное. Скажите же мне хоть словечко, хоть одно словечко!

Торстратен молчал и только посмеивался.

– Я признаю свою вину, – продолжал Тристам, – я виноват, что оба мы снова арестованы, я наделал столько ошибок, но, все это поправимо, если мы соединим наши усилия к достижению одной общей цели.

Ответа не было.

Тогда узник принялся колотить обоими кулаками в деревянную перегородку; его размягченное, покаянное настроение, видимо, прошло, и зверь снова взял верх над человеком.