Он думал о том, что прежде никогда ему и в голову не приходило. Теперь он часто видел перед собой образ человека, хорошо ему знакомого, но о котором раньше он вспоминал без всякого страха и сердцебиения…. Джона Дэвиса, человека, который искупил вину его, Торстратена, и быть может даже поплатился за нее жизнью.

Правда, он вовсе не умышленно навлек на него эту беду, даже более того, никогда не имел против него никакой злобы, но… он предоставил несчастного его ужасной участи, ибо спасая его, он непременно предал бы самого себя.

Слова Антона глубоко запали в его душу, засели в ней, он не мог ни забыть их, ни заглушить. Он должен был своим показанием освободить невинно заподозренного человека, но он промолчал и в безумном коловороте жизни растратил те деньги, за которые пострадал тот несчастный, даже не видевший их, не прикасавшийся к ним.

Старые почтенные родители несчастного, его братья, сестры и друзья, – все, быть может, с отвращением отвернулись от него, как от гнусного убийцы, стыдились его и проливали о нем горькия слезы… а тем не менее Джон Дэвис был невинен, как агнец, и только искупал чужу вину.

Торстратен вздохнул. Да, бедного малого постигла страшная, горькая участь, но разве ему-то, настоящему виновнику преступления, в действительности меньше пришлось выстрадать?

Едва ли. Одна мысль о человеке со шрамом со времени открытия преступления не давала ему ни минуты покоя; стоило ему услыхать шаги на лестнице, стоило получить письмо, или даже услыхать стук в двери, чтобы испугаться, не Маркус ли это, не требует ли он денег, не угрожает ли ему Маркус, которого он так ненавидел и втайне считал причиной своего падения.

То было время опьянения наслаждениями, но без малейших признаков счастья или душевного спокойствия… Брали ли его лошади приз на скачках, или он сам одерживал победу на парусных гонках, или веселился на каком-нибудь пиршестве… всегда и всюду за ним следовали призраки, от которых он тщетно пытался убежать, и которые преследовали его тем упорнее и настойчивее, чем более он старался от них отделаться. О, конечно, он больше страдал, чем наслаждался.

А чего стоил ему тот день, когда Маркус, наконец, явился перед ним и он увидал его страшную физиономию! О, в тот час он был настоящим проклятым, осужденным грешником, душой которого овладели духи мщения. Он до сих пор с ужасом вспоминает тот день и последовавшую за ним ночь.

О, разве тогда он не раскаялся от всего сердца… и неужели этого все-таки недостаточно? Неужели он должен еще принести себя в жертву тому, кто нежданно негаданно попал вместо него в руки правосудия?