Хотя члены одного общества с достаточной вероятностью определяют друг друга по походке, акценту или улыбке, сам факт, что представителей этнических меньшинств спрашивают, откуда они, говорит нам, что дни, когда гражданина почти с уверенностью отличали от чужака, прошли. Мы передали выполнение этой задачи государственным органам. Это означает, что, хотя наша преданность обществам остается неизменной, если не усиливается благодаря риторике правительств, обладание паспортом в основном не влияет на то, как наш мозг фиксирует, кто принадлежит к обществу: гражданство и наши психологические оценки принадлежности не всегда взаимосвязаны.

Это стало очевидно еще во времена Римской империи, когда в 212 г. почти всех жителей-иностранцев провозгласили гражданами по закону. И все же в этом случае руководствовались преимущественно практическими соображениями, чтобы собирать с этих людей налоги: как, вероятно, предсказал бы психолог, а исторические свидетельства говорят нам об этом, предубеждения большинства римлян остались неизменными. Летопись полна пренебрежительными высказываниями об этносах со стороны тех, кто считал, что «Рим переполнен теперь подонками целого мира», как жаловался поэт Лукан[1094][1095].

Инстинктивная реакция, касающаяся того, кто на самом деле принадлежит к обществу, может быстро усиливаться, особенно если кто-нибудь из маргинализованной этнической группы совершает преступление. Поэтому, когда американский гражданин, родившийся в семье афганцев, в 2016 г. устроил стрельбу в ночном клубе Флориды, убив 49 человек, ужас вызвал разную и гораздо более сильную гневную реакцию, чем в том случае, если бы на курок нажал представитель большинства: этот гнев был направлен на всю группу людей, которых многие воспринимали в качестве разделяющих ответственность за преступление. В то же время белого, совершившего подобное злодеяние, как Тимоти Маквей, который в 1995 г. в результате взрыва бомбы убил 168 человек, чаще всего рассматривают как девианта, лично ответственного за то, что случилось[1096].

На протяжении истории наций одна ненавидимая группа сменяла другую в бесконечной череде, а их надежность и, несомненно, достоинства и гражданство ставили под сомнение на американских горках восприятия. Жажда найти «козла отпущения» может заставить людей ложно обвинять этносы и представлять их в зловещем свете[1097]. Уровень толерантности стремительно меняется и, как правило, соответствует подъемам и спадам в экономике. К концу XIX в. в Америке итальянцев и ирландцев полагали менее желательными, чем норвежцев, немцев и англичан. Таких иммигрантов считали не способными ассимилироваться и представляющими яд для культуры и обозначали их словом «ирландизм», использовавшимся для описания кажущейся порочности людей из этой страны[1098].