Принуждение к молчанию и тишина сплетаются в неустойчивый, динамический узел, где позитивные эффекты успокоения переходят в мощную хватку сдерживающей силы. В одном и том же движении раскрывается возможность совместности и ее исключение; там, в поезде, я вешаю трубку, уступая пространство движениям этой публичной среды, и все же как такие формы поведения ставят задаток индивидуального присутствия под неустранимый контроль? Кажется, тишина лепит социальное руками морали, даже стремясь создать пространство для совместности. Таким образом, призывая к более тихой обстановке, полезно признать всю широту акустического поля, раскрываемого тишиной и шумом; защитники воображаемого потенциала тишины ненароком продвигают проекты, не столь далекие от тихих систем, внедряя дискретные механизмы, которые автоматически срабатывают, приструнивая нас.

Охраняемое

Охраняемое

Хотя тюрьма, безусловно, является экстремальным акустическим примером пространства, где тишина играет против заключенного субъекта, она, тем не менее, дает представление о динамике звука как системы ценностей. Можно ли понять тишину как фигуру звучности, которая регистрирует слушающее тело – территориализует его, локализуя шум в языке нарушения или раздражения?

Возвращаясь к пригородам и домашним пространствам, я хочу наметить пересечение между архитектурой тюрем и архитектурой домашней жизни. Хотя сам по себе пригород кажется безобидным феноменом, предлагающим возможности для безопасного жилья, общественной жизни и семейного опыта, он объединяет сложные отношения между «внутри» и «снаружи». Это особенно заметно в развитии закрытых сообществ, распространенных в США и некоторых частях Европы. Основанные на замыкании некоторого района или участка застройки охраняемыми границами, за которые человек попадает через пункт охраны, закрытые сообщества репрезентируют ряд сложных идей и отношений. Как показывают Эдвард Джей Блейкли и Мэри Гейл Снайдер в насыщенной работе «Крепость Америка»,

Закрытые сообщества демонстрируют ряд противоречий: между стремлениями к исключению, коренящимися в страхе и защите привилегий, и ценностями гражданской ответственности; между тенденцией к приватизации общественных услуг и идеалами общественного блага и всеобщего благосостояния; между необходимостью личного и общественного контроля над окружающей средой и опасностью превращения сограждан в аутсайдеров[117].

Закрытые сообщества демонстрируют ряд противоречий: между стремлениями к исключению, коренящимися в страхе и защите привилегий, и ценностями гражданской ответственности; между тенденцией к приватизации общественных услуг и идеалами общественного блага и всеобщего благосостояния; между необходимостью личного и общественного контроля над окружающей средой и опасностью превращения сограждан в аутсайдеров[117].

Закрытое сообщество сводит воедино динамику безопасности и образ жизни по соседству, стремясь четко разграничить внутреннее и внешнее с помощью сложного физического и психологического аппарата. Можно понять эти сообщества как такие, которые привносят в пространство дома элементы тюремной архитектуры, закрепляя их в структурах данного района. Действуя таким образом, закрытые сообщества непреднамеренно реверсируют операции обеспечения безопасности: пропуская не всех, они частично ограничивают тех, кто ищет воображаемую свободу внутри. В закрытом сообществе «безопасность рассматривается как свобода не только от преступлений, но и от таких раздражающих факторов, как коммивояжеры и агитаторы, озорные подростки и незнакомцы любого рода, злонамеренные или нет»[118].

По другую сторону тюрьмы закон и порядок опираются на домашний очаг как на формальную структуру, оборудованную собственными системами контроля. В доме, за воротами ожидаются преступность и вторжение, что приводит к сложным укреплениям, ограждениям и средствам надзора – от автоматических ламп и видеокамер до охранной сигнализации. Первоначально разработанная как ряд различных систем оповещения, срабатывающих при нарушении дверного контакта, тем самым предупреждая жителей о вторжении, охранная сигнализация превратилась в цифровые системы, контролируемые и отслеживаемые конкретными охранными компаниями. Сигнал тревоги выступает звуковым триггером, который служит как для отпугивания тех, кто взламывает и проникает, так и для предупреждения соседей о том, что совершается преступление. Бесшумная сигнализация, однако, оставляет грабителя в неведении, позволяя сотрудникам правоохранительных органов взять его «с поличным». От грохота и звона колокольчиков до цифровых импульсов и ритмичных всплесков звука – сигнализация входит в арсенал звуковых устройств, подающих сигнал тревоги, посылая предупреждение о надвигающейся угрозе и наполняя жизнь по соседству паранойей.

Системы сигнализации служат множеству целей, и оповещение о краже со взломом – лишь одна из них. В начале индустриальной эпохи угроза крупномасштабных пожаров породила множество систем городского надзора и оповещения местных чиновников и пожарных бригад. Большинство из этих ранних систем полагались на большие чугунные колокола, которые подвешивались на сторожевых башнях, используемых для подачи сигнала тревоги. В то время колокольные сигналы использовались не только для передачи местным общинам сообщений о церковных событиях и религиозных датах, но и в городской инфраструктуре оповещения о чрезвычайных ситуациях. Например, в 1800-х годах в Нью-Йорке действовала система оповещения с помощью полка сторожей, которые обходили конкретные районы в поисках признаков возгорания или сидели на выстроенных сторожевых башнях, осматривая город, чтобы в конечном счете начать бить в колокола при пожаре. Зачастую коммуникация была затруднена, и пожарные тратили драгоценные минуты, пытаясь определить место пожара – отследить его по колокольному звону и разнообразным крикам местных жителей. Великий пожар 1835 года в Нью-Йорке отчасти стал результатом такой коммуникационной неточности. Хотя пожар был обнаружен еще на ранней стадии, передача сигналов привела к путанице: после того как оповестили местных сторожей, те предупредили соседнюю башню; это привело к тому, что поданный сигнал тревоги стал лишь одним в цепи прочих сигналов – позднее единственный колокол будет использоваться для того, чтобы оповестить главный колокол, который располагается в здании городского совета и подает сигнал пожарным бригадам. Впоследствии пожарные научились распознавать колокольный звон, характерный для каждого района, и определять место возгорания по едва заметным тональным различиям. Однако в этой системе было немало ошибок, и «при многочисленных пожарах бригады не могли не походить на кейстоунских копов, которые мчатся то в одном направлении, то в другом, так как неспособны обнаружить ни один из пожаров из-за грохота колоколов»[119].

Противодействуя угрозе пожара (который в 1835 году уничтожил семнадцать кварталов Манхэттена, охватив многочисленные жилые дома), колокольные системы постепенно отыщут свой путь и в отдельный дом, воплотившись в множестве систем предупреждения и сигнализации. Электрические системы пожарной сигнализации, которым суждено было заменить звон колоколов по всей территории США и Европы в 1840-х и 1850-х годах, значительно улучшили домашнюю сигнализацию, используя электрическую проводку и магниты для предупреждения жителей, скажем, о взломе. Установленные в доме системы сигнализации объединяют общественное оповещение с безопасностью частной жизни. В этом случае в пространство дома проникают различные сигналы и средства их передачи; а домашнее подключается к более крупной инфраструктуре коммуникации, развлечений и безопасности, которая врезается в дом, контролируя такие проникновения.

Незначительный аудиальный момент дверного звонка играет свою роль в более значительной домашней истории, где частная жизнь, по видимости, остается за закрытыми дверями, доступная снаружи через тихий перезвон. Дверной звонок срабатывает от прикосновения соседа или незнакомца как запрос на прямое взаимодействие – есть кто дома? – а также используется в качестве устройства для юношеских забав – позвонить и убежать, – которым предаются соседские дети, когда звонят в дверь и улепетывают, хихикая при появлении сбитого с толку жильца. Мягкий перезвон дверного звонка дополняется будильником с двумя колокольчиками, который (с конца XIX века) расположился на многочисленных прикроватных тумбочках, помогая в ходе рабочего дня. Установка будильника придает времени домашней жизни определенную форму, звуча так, чтобы специально разбудить человека и объявить о начале утренних ритуалов. Этот звон буквально становится неотъемлемой частью домашней жизни, усиливаясь с появлением телефона, чей звонок прерывает домашнюю жизнь командным сигналом. Телефон звонит так, чтобы на него ответили – кто-нибудь возьмет трубку?! Весь этот звон, без сомнения, начинает сниться жильцам, которые отныне слышат его у себя в голове, предвкушая, как зазвонит телефон, будильник или охранная сигнализация – никто не звонил в дверь? Таким образом, подаваемый звенящим колоколом сигнал тревоги – это механизм привлечения внимания, звуковой прибор, инкорпорированный в домашнюю жизнь с характерной для нее приватностью.