Охранная сигнализация в частности (не говоря уже об оконных решетках и заборах) функционирует в рамках этой перспективы приватного пространства, где домашняя надежность и безопасность удерживают снаружи одних, а других запирают внутри. (Как часто домашние системы безопасности позволяют удержать подростков от тайной ночной вылазки…) Возникает жуткий сценарий, где формы безопасности и физические атрибуты тюремных систем накладываются на тихое пространство дома, а преступление превращается в семейную проблему. Таким образом, желанная тишина домашней жизни обеспечивается не только физическими и архитектурными средствами, но еще и системами безопасности на окнах и дверях. Интериорность гарантируется предполагаемым наличием дополнительных цепей, которыми контролируются домашние трещины и разломы, те пункты, что делают дом пористым и уязвимым местом. Таким образом, хороший сон основан на тихом интерьере, который в любой момент может взорваться хором звенящих колоколов и сирен, вырывая нас из этого сна. Такие устройства находят свое завершение в закрытом сообществе, где безопасность встроена в саму основу жилого района.

Акустическое сообщество

Акустическое сообщество

Тишина и шум представляют собой звуковую материальность и концептуальные структуры; они действуют как крайние точки акустического спектра, наполняя воображение мощными образами динамики аудиального опыта. Испытать чистую тишину или выдержать громкость абсолютного шума означало бы достичь пределов восприятия. Конечно, внутри этого диапазона существуют многообразные способы понять и оценить тишину и шум, и, несмотря на мое решение поместить их в пространство «акустической политики», я признаю, что такая перспектива – одна из множества возможных. В конечном счете, акцентируя внимание на тишине и шуме, я надеюсь внести вклад в обсуждение шума как вредного средового фактора, что, на мой взгляд, требует более сложного и тонкого подхода.

Например, понятие «акустического насилия», разработанное Федерико Миярой и другими, начинает фигурировать во многих дискуссиях о шумовом загрязнении и снижении уровня шума. Мияра, исследователь из Аргентины и организатор многих конференций на тему акустики и средового шума, предлагает понятие «акустического насилия» для описания того, как чрезмерно громкий звук становится угрозой повседневности. По словам Мияры, «акустическое насилие – это просто насилие, осуществляемое посредством звука. Зачастую такой звук – громкий шум, но это также может быть соседская музыка, проходящая сквозь стену во время вечеринки, или постоянный гул оживленного города поздно ночью, когда человек пытается заснуть»[120]. Проведение параллелей между звуком и насилием отстоит не так уж далеко от моего собственного проекта, но при этом, стремясь критически осмыслить связь звука и насилия, Мияра помещает акустическое насилие в жесткие моральные рамки. Это, конечно, важно, поскольку насилие и связанные с ним страдания требуют ясного ответа. Тем не менее мне кажется, что на уровне языка и связанных с ним дискуссий для противодействия акустическому насилию необходимо, в свою очередь, продумать все, что здесь поставлено на карту в политическом отношении. Мияра предлагает довольно простую формулировку – «шум есть форма акустического насилия», – даже не задумываясь о том, что тишина может с таким же успехом действовать насильственно. Кроме того, шум, как он предполагает, сигнализирует о форме злоупотребления властью со стороны аудиокомпаний, которые поддерживают более громкие и более вредные уровни шума. И все же характерный для его работы в целом призыв к противостоянию «бесконечному грохоту современного акустически больного общества»[121] решительно не дотягивает до осмысления того, что законодательная антишумовая политика и сама орудует такой властью, которая может пренебрегать спецификой данного шума.

Чтобы развить эту мысль, я хочу обратиться к идеям Эммануэля Левинаса. Его чрезвычайно чуткое исследование «ответственности» и «справедливости» может пролить свет на эти вопросы через переход от морали к этике[122]. Этическая философия Левинаса начинается с понимания, что человеческое коренится в ответственности за другого. В этом отношении раскрытие самости имеет место только исходя из встречи с другим: я становлюсь субъектом в реляционном мгновении стояния лицом к лицу с тем, кто от меня отделен. Однако этот первичный момент, это начало также выводит на сцену форму насилия или разрыва: противостоять другому – значит также быть призванным к ответственности, от которой нельзя отвернуться. Таким образом, этот нарратив о начале субъекта представляет собой акт, инициирующий возможность нахождения общности, но только в разрывающих операциях различия или инаковости. Я должен встретиться лицом к лицу с другим как с настоятельным требованием – присутствие другого подвергает это тело форме инскрипции, через которую я, в свою очередь, открываю себя как субъект. В этом смысле мы – заложники другого. Как уточняет доктор Майкл Смит, «другой всегда значительнее меня, и моя ответственность не может быть передана кому-то еще». Таким образом, я связан с другим настолько, что «эта ответственность расширяется и включает в себя ответственность за причиненное мне зло!»[123].

Интересно, что у Левинаса этическая встреча как невозможность отвернуться также рассматривается в качестве попытки иметь дело с насилием. В разрывающей встрече лицом к лицу – возможность преодолеть любую форму тотальности (как в условиях тоталитарного правления), оставив открытым бесконечное. Именно благодаря ответственности мы постоянно остаемся открытыми и зависимыми от другого, этот процесс также протекает в двух направлениях: лицом к лицу – это диалог, посредством которого ответственность удерживается между, внутри и напротив другого.

Мысль Левинаса очень полезна для понимания того, где формируется ответственность и как проявляется справедливость. Вместо того чтобы в моменты поиска справедливости перекладывать ответственность на другого, мышление Левинаса исследует реляционное взаимодействие, перемещая ответственность и справедливость внутрь сложного этического сплетения, благодаря которому понимание и изменение постоянно приводятся в движение, превращаясь в совместный проект.

Возвращаясь к вопросу об «акустическом насилии», я хочу открыть и умножить возможности для восприятия шума. Я вижу в идеях Мияры отказ от политического, что в конечном счете подводит к необходимости дальнейшего поиска языка для подлинного исследования (акустических) проблем общества. Иными словами, следуя своим собственным рекомендациям касательно того, как противостоять распространяющейся тенденции современного средового шума, Мияра в итоге набрасывает на проблему шума нечто вроде «универсальной» сети – так ли просто идентифицировать и зафиксировать акустическое насилие? Как я уже пытался показать, шум – это не только нарушение среды. Скорее он любопытным образом обеспечивает ключевой опыт для создания акустического сообщества в становлении. Под «акустикой» здесь следует понимать не только звуки, циркулирующие в конкретной ситуации, но и, что важно, реляционный обмен, в котором звук также является голосом, диалогом, соучастием и конфронтацией. Вслед за Левинасом я скажу, что этическая встреча есть то, что делает возможными акты ответственности, – становление субъектом. Хотя шум в окружающей среде может быть истолкован как безответственность со стороны других, он также обеспечивает богатую почву для принятия ответственности; шум позволяет понять потоки власти, входящие в дом и выходящие из него, составляя часть интенсивностей слушания. Как предполагает Шанталь Муфф, сегодня способность мыслить политически можно обнаружить не в представлении о разрешимости конфликтов, не в консенсусе, а в признании политического процессом, который неизбежно включает в себя напряженную конфронтацию, продление языковой неопределенности и постоянное смещение допущений либерального подхода. Согласно Муфф, либерализм не способен внести истинный вклад в политическое мышление, так как придерживается «рационалистической веры в доступность универсального консенсуса, основанного на разуме»[124]. Вместо того чтобы усиливать плюрализм, сохраняющий в своем ядре то, что она называет «агонистическим измерением», либерализм отворачивается от политического. То есть для того чтобы не выпадать из политического, необходима постоянная ответственность за требования другого, что сегодня может сделать шум крайне важной платформой для обновления политической субъективности и сообщества.

Выравнивание и снижение громкости звука, хоть и способствует улучшению состояния здоровья населения (и в этом отношении я с большим уважением отношусь к Мияре), рискует оправдать модель отношений, которая определяется идеей сдерживания. Как я попытался показать, тишина и принуждение к ней сами акустически насильственны, а угроза шума зачастую является средством мобилизации экстремального порядка, который ищет или отображает в обществе мощный механизм контроля. Можно ли использовать интенсивности слушания так, чтобы способствовать осознанию не только приносимого шумом вреда, но и пробуждаемой им жизненной силы, с помощью которой мы могли бы вступить в отношения?