Едва мы вошли в кухню, меня словно под дых ударили. Я осознала – мамы больше нет. В кухне было темно, только на столе горела маленькая лампа и на каминной полке стояла одна свеча. На окнах – слишком уж веселенькие желтые занавески, а на мамином деревянном столе выстроилось семейство новых жестяных банок красного цвета. Желтый и красный. Мама любила голубой. На стене, в том месте, куда она приклеивала свои рисунки с птичками, висела картина с полевыми цветами. Из-за картины выглядывали воробьи, они так и остались приклеенными к пожелтевшей от времени стене. Я подошла к маминому столу для рисования. Его кто-то опустил, накрыл дешевой кружевной скатертью и поставил сверху икону Богородицы из Гетшвальда и фотографию женщины, которая машет рукой из поезда, в фарфоровой рамке.

На каминной полке стояла мамина фотография, та, где она очень серьезная и держит на руках своего щенка Бориса. Кто-то подложил под фотографию бант из черной ленты, концы банта свисали с полки. Пока я смотрела на серьезное лицо мамы, а фотокарточка переливалась от пламени свечи, у меня немного закружилась голова.

В спальне гавкнула собака. Зузанна застыла на месте.

Фелка?

– Кто здесь?

Из задней спальни по коридору, крадучись, вышел взъерошенный папа.

Он был в полосатых трусах. Волосы у него поредели и стали серыми, как беличья шубка. В руке – пистолет, которого я раньше никогда не видела, и он целился им в разные стороны. Следом за папой появилась Фелка, она часто-часто виляла хвостом. Фелка выросла и заметно растолстела, с тех пор как я видела ее в последний раз в нашей кухне вместе с мамой.

– Папа, это мы, – сказала Зузанна.

Отец застыл с открытым ртом.

Господи, как он постарел. Даже волосы на груди поседели.

Фелка подбежала к нам, принялась метаться между нами и тыкаться мокрым носом нам в ноги.

– Мы вернулись. – Я почувствовала, как слезы набежали на глаза.

Папа широко раскинул руки, и мы бросились к нему. А он положил пистолет на стол и обнял нас обеих так крепко, как будто не хотел больше никогда от себя отпускать. Мы с Зузанной от счастья расплакались, заливая слезами папины голые плечи.

– Ты разве не получил нашу телеграмму? – спросила я.

– Кто в такое время получает телеграммы?

– А письмо про маму?

– Получил. Почерк на конверте был похож на ее, так что я сначала подумал, что оно от мамы. Но это было уведомление. Написали, что причина смерти – тиф.

Я взяла отца за руку:

– Это был не тиф, папа.

– Тогда что?