Он был как ребенок. Я не узнавала своего сильного отца.

– Не знаю, – сказала я.

Отец отступил на шаг и уперся руками в бока.

– Но разве вы не вместе были?

Зузанна усадила отца на стул.

– Папа, маму перевели в отдельный блок. Она работала там медсестрой…

– И рисовала портреты нацистов. Это ее и сгубило. Не надо было с ними сближаться.

Не знаю, почему я так сказала. Ведь понимала же, что маму сгубило то, что она в тот вечер принесла мне бутерброд в кинотеатр.

Зузанна опустилась на колени рядом с папой.

– Ты получал письма от Каси. Как ты смог их прочитать?

– Над ними вся почта голову ломала. Мы понимали, что в письме какой-то код, но не могли его расшифровать. Первое я в некоторых местах смочил водой. А потом у нас получилось. Я кое-кому рассказал о письме, они переслали его нашим в Лондон, а те уже сделали так, что о нем стало известно всему миру. Но именно Марта сказала, что письмо нужно погладить утюгом. Она про подобный трюк в какой-то книжке читала.

Марта?

Я опустилась на колени с другой стороны стула.

– Спасибо за красные нитки.

– Я очень старался. А вы знаете, что о вас даже по Би-би-си передавали? О том, что с вами сделали…

Папа снова расплакался. Мне было так тяжело видеть, как плачет наш сильный отец!

Я взяла его за руку:

– Ты видел Петрика? А Надю?

– Нет. Никого из них не видел. Я каждый день рассылаю списки. И центр Красного Креста – тоже. Как жаль, что я не знал заранее о вашем возвращении. – Папа вытер слезы посудным полотенцем. – Мы так за вас волновались, просто с ума сходили.

«Мы?»