А ведь мы знакомы, подумал я.

Поезд и кашляющий мальчик. Снег и обезумевшая от горя девочка.

Ты выросла, подумал я, но я тебя узнал.

Она не отпрянула, не кинулась в драку со мной, но я знаю – что-то ей подсказало: я рядом. Учуяла ли она запах моего дыхания? Услышала проклятое круговое сердцебиение, что преступлением обращалось в моей гибельной груди? Не знаю, но она узнала меня, и посмотрела мне в лицо, и не отвела глаз.

Как только небо начало угольно сереть навстречу свету, мы оба зашевелились. Оба увидели, как мальчик открыл свой чемоданчик, порылся в каких-то обрамленных фотографиях и вынул маленькую желтую мягкую игрушку.

Осторожно вскарабкался к умирающему.

И тихонько положил улыбающегося мишку ему на плечо. Кончиком уха тот коснулся горла пилота.

Умирающий вдохнул игрушку. И заговорил. Он сказал по-английски:

– Thank you. – Когда он говорил, длинные порезы раскрылись, и капелька крови сбежала, виляя, по горлу.

– Что? – спросил Руди. – Was hast du gesagt? Что вы сказали?

Увы, я не дал ему услышать ответ. Время пришло, и я протянул руки в кабину. Медленно вытянул душу пилота из мятого комбинезона, высвободил из разбитого самолета. Люди подыгрывали молчанию, пока я шел сквозь толпу. Я протиснулся на свободу.

А небо надо мной затмилось – всего лишь последний миг ночи, – и могу поклясться, я увидел черный росчерк в форме свастики. Он неряшливо расплывался там, наверху.

– Хайль Гитлер, – сказал я, но к тому времени я уже прилично углубился в лес. А позади плюшевый мишка сидел на плече трупа. Лимонная свечка теплилась под ветвями. Я нес на руках душу пилота.

Пожалуй, верно будет сказать, что за все годы правления Гитлера никто не смог послужить ему так верно, как я. У людей не то сердце, что у меня. Человеческое сердце – линия, тогда как мое – круг, и я бесконечно умею успевать в нужное место в нужный миг. Из этого следует, что я всегда застаю в людях лучшее и худшее. Вижу их безобразие и красоту и удивляюсь, как то и другое может совпадать. И все же у людей есть качество, которому я завидую. Людям, если уж на то пошло, хватает здравого смысла умереть.

ДОМОЙ

ДОМОЙ

То было время окровавленных людей, разбитых самолетов и плюшевых мишек, но первая четверть 1943 года закончилась для книжной воришки на радостной ноте.

В начале апреля гипс на ноге Ганса Хубермана подрезали до колена, и Папа сел в мюнхенский поезд. Ему дадут неделю отпуска на восстановление, прежде чем он вольется в ряды военных канцелярских крыс в Мюнхене. Там его ждет бумажная работа на расчистке мюнхенских фабрик, домов, церквей и больниц. В дальнейшем будет ясно, поставят ли его на ремонтные работы. Все будет зависеть от его ноги и состояния города.