Жалкого вида аккордеон,

выглядывающий из проеденного футляра.

Они отбрасывали все это вверх.

Убрали еще кусок разваленной стены, и один увидал волосы книжной воришки.

У этого мужчины был такой замечательный смех. Он принимал новорожденного ребенка.

– Не могу поверить – она жива!

В суетливом галдеже было так много радости, но я не мог разделить их воодушевление.

Чуть раньше я нес на одной руке ее Папу и Маму – на другой. Обе души были такими мягкими.

Их тела были выложены чуть подальше, вместе с остальными. Папины милые серебряные глаза уже тронула ржа, а Мамины картонные губы застыли приоткрытыми, скорее всего – в форме незавершенного храпа. Как богохульствуют все немцы – Езус, Мария и Йозеф.

Спасительные руки вынули Лизель из ямы и отрясли крошки битого камня с ее одежды.

– Девушка, – сказали ей, – сирены запоздали. Что вы делали в подвале? Откуда вы знали?

Никто не заметил, что девочка еще сжимала в руках книгу. В ответ она завизжала. Оглушительный визг живого.

– Папа!

И еще раз. Ее лицо смялось, и она сорвалась на еще более высокую и паническую ноту.

– Папа, Папа!