Он будет вглядываться в лица

на Мюнхен-штрассе, выискивая девочку,

ворующую книжки.

А в тот день, в июле, – как потом подсчитала Лизель, на девяносто восьмой день после Папиного возвращения – она стояла и рассматривала ползущую груду скорбных евреев – искала Макса. По крайней мере, это не так больно, как просто стоять и видеть.

«Это ужасная мысль», напишет она потом в подвале на Химмель-штрассе, но это было искренне. Видеть их было больно. А какова их боль? Боль спотыкающихся ботинок, пытки и закрывающихся ворот лагеря?

Их прогнали сквозь город дважды за десять дней, и вскоре слова безымянной сливолицей женщины с Мюнхен-штрассе полностью подтвердились. Беда не замедлила прийти, и если евреев можно упрекнуть в том, что они стали предостережением ее или прологом, то за подлинную причину следовало винить фюрера и его поход на Россию: ибо, когда Химмель-штрассе проснулась одним июльским утром, вернувшегося солдата нашли мертвым. Он висел на балке в прачечной рядом с лавкой фрау Диллер. Еще один человеческий маятник. Еще одни остановленные часы.

Беспечный хозяин прачечной оставил дверь открытой.

*** 24 ИЮЛЯ, 6:03 УТРА ***В прачечной было тепло, балки были прочными,и Михаэль Хольцапфель прыгнул со стула, будто со скалы.

*** 24 ИЮЛЯ, 6:03 УТРА ***

В прачечной было тепло, балки были прочными,

и Михаэль Хольцапфель прыгнул со стула, будто со скалы.

В те дни столько людей гонялось за мной, призывая меня, упрашивая меня их забрать. И были относительно немногие, что окликали меня невзначай и шептали натянувшимися голосами.