Когда Папа обо всем узнал, он уронил сумку и пнул вокзальный воздух.

В тот вечер никто не стал есть. Папины пальцы оскверняли аккордеон, убивая песню за песней, как бы Папа ни старался. Все уже не помогало.

Три дня книжная воришка пролежала в постели.

Каждое утро и под вечер к ним стучался Руди Штайнер и спрашивал, по-прежнему ли она болеет. Девочка не болела.

На четвертый день Лизель сама подошла к соседской двери и спросила, может ли он пойти с ней в тот лес, где они в прошлом году разбрасывали хлеб.

– Давно тебе надо было рассказать, – сказала она.

* * *

Как и договорились, они ушли далеко по дороге к Дахау. Остановились среди деревьев. В длинных пятнах света и тени. Повсюду, как печенюшки, разбросаны сосновые шишки.

Спасибо, Руди.

За все. За то, что утащил с дороги, за то, что удержал…

Ничего этого она не сказала.

Ее рука опиралась на шелушащуюся ветку под боком.

– Руди, если я тебе сейчас кое-что скажу, обещаешь никому не слова?

– Ясно. – Руди чуял серьезность у девочки на лице, тяжесть в голосе. Он привалился к соседнему дереву. – Ну, что?

– Обещай.

– Уже обещал же.

– Давай еще раз. Не скажешь ни матери, ни брату, ни Томми Мюллеру. Никому.

– Обещаю.