– Да, Лизель, это я. – И он удержал руку девочки у себя на лице и плакал ей в пальцы. Он плакал, к нему подходили солдаты, а рядом стояла и глазела кучка нахальных евреев.

Его били стоя.

– Макс, – плакала девочка.

И без слов, пока ее оттаскивали прочь:

Макс.

Еврейский драчун.

Внутри она сказала это все.

Макси-такси. Так тебя называл тот друг в Штутгарте, когда вы дрались на улице, помнишь? Помнишь, Макс? Ты мне рассказывал. Я все запомнила…

Это был ты – парень с твердыми кулаками, и ты говорил, что дашь смерти в морду, когда он придет за тобой.

Помнишь снеговика, Макс?

Помнишь?

В подвале?

Помнишь белое облако с серым сердцем?

Фюрер все еще приходит иногда в подвал, ищет тебя. Он по тебе скучает. Мы все по тебе скучаем.

Хлыст. Хлыст.

Хлыст вырастал из солдатской руки. А прерывался у Макса на лице. Свистел на подбородке, драл горло.

Макс рухнул наземь, и солдат обернулся к девочке. Рот его распахнулся. У него были безукоризненные зубы.

Внезапно перед ее глазами кое-что вспыхнуло. Ей вспомнился день, когда она хотела, чтобы ее отшлепала Ильза Герман, или, по крайней мере, безотказная Роза, но никто из них не поднял на нее руку. В этот раз ее не подвели.

Хлыст вспорол ей ключицу и захлестнулся на лопатку.