а рот ежился, когда он назвал

слово, имя, девочку. Лизель.

Лизель полностью стряхнула с плеч толпу и ступила в прилив евреев, скользя меж ними, пока не схватила левой рукой его локоть.

Его лицо упало на нее.

Оно склонилось, когда Лизель запнулась, и еврей, мерзкий еврей, помог ей встать. Для этого потребовались все его силы.

– Я здесь, Макс, – снова сказала она. – Я здесь.

– Глазам не верю… – Слова капали с губ Макса Ванденбурга. – Смотри, как ты выросла. – В глазах его была жгучая грусть. Они разбухли. – Лизель… Меня взяли несколько месяцев назад. – Голос был увечный, но он подтащился к девочке. – На полпути в Штутгарт.

Изнутри поток евреев оказался мутным бедствием рук и ног. Изодранных роб. Солдаты ее пока не заметили, но Макс предостерег:

– Тебе нельзя идти со мной, Лизель. – Он даже попытался оттолкнуть ее, но девочка оказалась слишком сильной. Оголодавшие руки Макса не смогли поколебать ее, и она шагала дальше – среди грязи, голода и смятения.

Отмерили немало шагов, и тут ее заметил первый солдат.

– Эй! – крикнул он. И указал на нее хлыстом. – Эй, девочка, ты чего это? А ну выйди оттуда!

Она совершенно презрела его, и тогда солдат пустил в ход руку, чтобы разделить людскую клейковину. Расталкивая их, вклинился в колонну. Завис над Лизель, которая упорно шла дальше, – и тут в Максовом лице девочка заметила какое-то удушье. Ей приходилось видеть, как он боится, но чтобы так – никогда.

Солдат схватил ее.

Его руки грубо смяли ее одежду.

Она чувствовала кости в его пальцах и шарик каждой костяшки. Они рвали ей кожу.

– Я сказал – выйди! – приказал он и с этим выволок девочку на обочину и швырнул в стену немецких зевак. На улице теплело. Солнце обжигало ей лицо. Девочка упала, больно распластавшись по земле, но тут же снова вскочила. Она собиралась с духом и выжидала. И вновь нырнула.