На сей раз Лизель пробиралась сзади.

Где-то впереди она едва видела приметные хворостины волос и снова продвигалась к ним.

Теперь она не стала тянуться к нему – она остановилась. Где-то внутри у нее были души слов. Карабкались наружу и вставали рядом.

– Макс, – позвала она. Он обернулся и на миг закрыл глаза, а девочка продолжила: – Жил-был странный человечек, – сказала она. Руки у нее вяло свисали по бокам, но пальцы сжались в кулаки. – Но была и отрясательница слов.

И вот один из евреев по дороге в Дахау перестал шагать.

Он стоял совершенно неподвижно, пока остальные угрюмо обтекали его, бросая совсем одного. Глаза его пошатнулись, и все стало вот так вот просто. Слова, поданные девочкой еврею. Они вскарабкались на него.

Когда она заговорила вновь, с ее губ, запинаясь, слетели вопросы. В глазах теснились горячие слезы, но она не даст им воли. Надо стоять твердо и гордо. Пусть всё сделают слова.

– «Это и вправду ты?» – спросил молодой человек, – сказала Лизель. – Это с твоей щеки я поднял семечко?

Макс Ванденбург остался стоять.

Он не упал на колени.

Люди, евреи, облака – все остановились. Все смотрели.

Остановившись, Макс посмотрел сначала на девочку, затем уставился прямо в небо, широкое, синее и величественное. Тяжелые лучи – солнечные доски – падали на дорогу наобум, изумительно. Облака выгибали спины, озираясь, когда трогались дальше.

– Такой хороший день, – сказал он, и голос у него состоял из многих кусков. Хороший день, чтобы умереть. Хороший день, чтобы умереть – вот так.

Лизель подошла к нему. Ей даже хватило храбрости протянуть руку и потрогать его заросшее бородой лицо.

– Это правда ты, Макс?

Такой великолепный немецкий день и его внимательная толпа.

Он позволил своим губам поцеловать ее ладонь.