Пат рассмеялась.

— По-моему, в такого мужчину нельзя не влюбиться. Ты не находишь? — сказал я.

— Нет, не нахожу, — ответила она.

— Ты здесь никогда не была влюблена?

— Не очень.

— Впрочем, мне это безразлично, — сказал я.

— Вот так признание! — Пат выпрямилась. — А я-то думала, что это тебе никак не должно быть безразлично.

— Да я не в таком смысле. Даже не могу объяснить тебе, в каком. Не могу потому, что так и не понял, что, собственно, ты во мне нашла.

— Уж это моя забота, — ответила Пат.

— Но ты-то сама это понимаешь?

— Не совсем точно, — ответила она с улыбкой. — Иначе это уже не было бы любовью.

Бутылки с водкой русский оставил на комоде. Я налил себе и выпил несколько рюмок. Царившее здесь настроение угнетало меня. Очень тяжело было видеть Пат среди всех этих больных.

— Тебе тут не нравится? — спросила она.

— Не слишком. К этому нужно привыкнуть.

— Бедненький ты мой, дорогой… — Она погладила мою руку.

— Я не бедненький, если ты рядом, — сказал я.

— А Рита, по-твоему, не очень хороша собой?

— Не очень, — сказал я. — Ты красивее.

На коленях молодой испанки лежала гитара. Девушка взяла несколько аккордов. Потом запела, и мне показалось, что в полумраке вдруг откуда-то появилась и парит неведомая темная птица. Рита пела испанские песни, пела негромко, чуть хрипловатым и ломким, больным голосом. И я не мог понять — то ли из-за этих непривычных и грустных напевов, то ли из-за берущего за душу и какого-то вечернего голоса девушки, то ли из-за теней, отбрасываемых больными, сидевшими в креслах или прямо на полу, то ли, наконец, из-за выразительного, крупного и смуглого лица нашего русского хозяина, — не знаю отчего, но вдруг мне показалось, что все происходящее — не более чем слезное и тихое заклинание судьбы, притаившейся там, за занавешенными окнами, не более чем мольба, крик и страх, боязнь остаться наедине с неслышно подтачивающим тебя небытием.

* * *