Теперь она осторожно отстранилась от своего мужа.

– Я собираюсь спать. Уберешь на кухне? Я думаю, завтра нужно выехать заранее. Мне нужно ходить в туалет каждый час.

– Конечно. Скоро мы вернемся домой, и все будет уже доделано и готово для нас, и тебе не придется ни о чем беспокоиться – только наслаждаться. Принимать гостей. Ходить по магазинам. Расслабляться.

– Гостей?

– Ну… Друзей, семью.

– Вся моя семья мертва. У меня нет друзей в Лондоне, я безнадежна в шопинге и ненавижу, когда меня просят расслабиться, – перечислила она, загибая пальцы.

Он в раскаянии прикрыл глаза.

– Я знаю. Прости.

– Нет, это ты меня прости. – Она прикусила губу. – Дорогой Бен, ты такой добрый. Я люблю тебя… – Она положила руки на свои горящие щеки. – Иногда-да, иногда я от всего сердца хочу, чтобы мы с тобой снова оказались в нашей маленькой постели в Клифтоне: тепло и уют, и никаких денег, кроме моей работы, и твой прекрасный диван, который ты привез из дома. Ты не задумываешься о том же? – Она пристально посмотрела на него.

Бен проговорил медленно:

– Слушай. Давай я попрошу маму и папу навещать тебя раз в неделю? Они свободны после провала отцовского «Гамлета». И им особо нечем заняться, пока мама не уехала в Америку играть в «Стеклянном зверинце».

– Нет, – ответила Мадс. – Не нужно родителей. Не сейчас.

Он обеспокоенно посмотрел на нее.

– Мадди, через две недели я уезжаю, и мне невыносима мысль, что ты останешься тут одна…

– Корд?

Он скривил губы в гримасе.

– Не отвечает. Пытался связаться с ней, но она будто исчезла.

Мадс принялась переставлять утварь на кухонной стойке.

– Я тоже. Ты думаешь?…

Непрошеная догадка проникла в ее разум, и она энергично отогнала ее. День ото дня она становилась все более умелой в этом искусстве-искусстве насильственного изгнания нежелательных мыслей из собственной головы.