– Прости, Бен, – ответила она, забираясь в свой старый, видавший виды «Гольф». – Мне… мне надо ехать.

– Ты всегда уходишь, Корди. Хоть раз пропусти репетицию. Я отказался от многого, чтобы приехать сюда. Сейчас я должен присутствовать на конференции сценаристов в Лос-Анджелесе, но я выбрал Боски, чтобы мы могли побыть вместе.

Она захлопнула дверцу машины, опустила стекло и смотрела на Бена не моргая. Вот он, ее старший брат, которого она должна была любить и защищать, чью руку она держала, когда он пугался.

– Прости, Бен. Прости меня за все.

Машина, покачиваясь, поехала вверх по неровной дороге, и поднявшиеся за ней пыльные облака скрыли фигуру брата в зеркале заднего вида. Когда пыль рассеялась, Корд увидела, что его уже нет.

Корд ехала почти до самого Лондона без единой остановки, однако, миновав Ричмонд-парк, где летнее солнце выжгло траву почти до желто-белого цвета, а громогласные и довольные дети играли в прятки среди резных папоротников, резко остановилась на обочине. Ее снова стошнило, и желудок еще долго рефлекторно сжимался, хотя в нем совсем не осталось еды. В пыльном воздухе висел густой запах соломы, папоротника и бензина. Несколько раз Корд казалось, что все закончилось, но приступы тошноты возвращались, хотя извергаться было больше нечему. Ярко-желтый желудочный сок обжег ее горло, после чего оно болело несколько дней. Когда следующим вечером Корд исполняла арии Генделя в Вигмор-Холл, она чувствовала эту боль, и после концерта получила первые в жизни негативные отзывы.

Хоть Корд и твердила себе, что это не ее вина, какая-то часть ее натуры не соглашалась с нею. Она продолжала думать о почтовой открытке из туалета в Боски с изображением старика, навещающего умирающего друга – очевидно, актера. В детстве она не понимала этого рисунка, потом едва замечала его. Так было до прошлой ночи, когда ее беззвучно тошнило в унитаз, а горло жгло огнем. Тогда, подняв голову и вновь увидев открытку, она впервые осознала ее смысл. Она смотрела на грубо нарисованное черно-белое изображение, на котором один человек сидел у постели другого. «Умирать тяжело, старина, – говорил больной человек, глядя на своего приятеля в галстуке в стиле клуба „Гэррик“[217]. – Но нет ничего тяжелее фарса».

Глава 29

Глава 29

Апрель 1991 года

Весна в тот год выдалась великолепной. Днем она часами сидела на крыльце в своем древнем ворсистом синем свитере с жеваными, растянутыми манжетами, завернутая в одеяло, как кит, выброшенный на берег, а ее длинные густые волосы покрывали ее дополнительным слоем брони. Она ела бесконечные тосты с сыром и тунцом, которые готовил Бен, и читала детективы, пока он работал над сценарием. Весенние дикие цветы в Боски совсем не походили на летние, и дом тоже казался не таким, каким был знойным летом. Маслянисто-желтые примулы и глянцевитый чистотел росли вокруг Боски и на обочинах дороги – там, где трава еще не сменилась песком, а в переулках покачивали головками нежные светло-голубые незабудки и ярко-розовая смолевка. Черные дрозды пели в живых изгородях за домом; она могла слышать их голоса утром и ночью, когда, скорчившись в неудобной позе и дрожа, лежала в постели.