— Знаете, Василий Васильевич, — не без удовольствия заговорил Терещенко, — ваши «Победители» — я бы назвал их просто мародеры — чуть-чуть не наделали мне неприятностей. Проезжал как-то из Петербурга в Турцию турецкий посол со своей свитой. От кого-то наслышался он о моей галерее и пожелал зайти сюда. Выпили кахетинского, пошли осматривать галерею. Долго он восторгался, но как только дошел до ваших «мародеров», взглянул — и остолбенел: сразу, видимо, понял, в чем суть. А потом, как ошпаренный, повернулся — и ну бежать. Свита за ним. Так, не простившись, и удрал!..

— Правда в нос ударила, не выдержал, — как бы вскользь заметил Верещагин.

Подошли к другой картине — «Два ястреба», или «Башибузуки», на которой были изображены два головореза, захваченных в плен нашими солдатами. Ханенко заинтересовался — ужели и в самом деле Верещагин требовал повешения этих самых «двух ястребов»?

— Ничего дурного в этом факте не вижу, — ответил Верещагин. — Эти два изверга зверски уничтожали мирное население. Повесить их следовало. Но генерал Струков не дал распоряжения повесить их. И тогда болгары сами искромсали этих башибузуков.

Верещагин осмотрел всю экспозицию своих картин и этюдов и одобрил их удачное размещение.

— Вижу, Иван Николаевич, что мои проданные вам картины находятся в надежных руках: сохраняются навечно и разрознены не будут. Галерея у вас замечательная. Обогащайте ее и впредь. Не жалейте денег. Народ скажет спасибо за труды и заботы по созданию картинной галереи в Киеве.

— Хотелось бы потягаться с Третьяковым, — сказал на это Терещенко, — а что о народе, так ему еще — увы! — далеко до понимания искусства.

— Плохо вы думаете о народе, — возразил Верещагин. — Если бы народ не понимал, то, вероятно, на мои выставки в России и за границей не приходили бы сотни тысяч посетителей. Третьяков это отлично знает. Не обижайтесь на мою прямоту, Иван Николаевич, я иначе не умею ни говорить, ни думать. С Третьяковым вам не соперничать. Вернее, можно соперничать, но выравняться вам с Третьяковым не удастся. Он уже много успел сделать и, создавая картинную галерею, прежде всего думал и думает о народе. Это хорошо, что сама современная жизнь выдвинула такого собирателя в Москве, в сердце России, в древней нашей столице. Мы, художники, очень любим Третьякова и почитаем за честь поместить свои труды в его галерее. Как-то Павел Михайлович, критикуя правительственный и бюрократический Петербург с его интригами, писал мне, что в будущем Москва будет иметь громадное значение как центр России. Разумеется, мы не доживем до этого, но доживет бессмертный народ.