— Ой, какая хорошая да нарядная! Ужели женка тому, бородатому?

— А шляпа-то, шляпа-то!..

— Доченька-то какая баская!

— Кукла-то как живая — с носиком, глазками…

— А барочка-то, ой, какая новенькая, чистенькая, будто часовенка…

Лидия Васильевна сдержанно усмехалась, не зная, как вступить в разговор с гурьбой голосистых баб. Когда они приумолкли, спросила:

— Ну, что вам надо? Зачем пожаловали? С песнями? Хорошо, хорошо… Раз мой супруг вас послал, послушаю, да и запишу.

— За записанные дороже! Али не будем торговаться?!

Лидия Васильевна села за столик посреди палубы, достала из сумки книжечку, приготовилась записывать слова и мелодии песен.

Северянки не заставили долго ждать. Столпились — нарядные да румяные — у самого приплеска реки. Вышла впереди всех одна из них — высокая, чернобровая, в вышитом платье, в жемчужном кокошнике, и затянула так голосисто, что у Лидии Васильевны, никогда не слышавшей таких песен, от радости дрогнуло и замерло сердце. Бабы и девчата подхватили, и песня понеслась над Северной Двиной, над просторами заливных лугов, над лесами прибрежными:

— Полюбилось, бабоньки, полюбилось. Давайте еще послушаю и запишу, — в тон бабам весело проговорила Лидия Васильевна.

— Паранька, ну-ка, затягивай ты — у тебя рот до ушей. А мы тебе подголосками будем, — сказала женщина в кокошнике и уступила посредине место Параньке. Рослая деваха уголком платка вытерла рот, кашлянула и, усмехнувшись, сказала:

— Песни петь — не горе терпеть. Подтягивайте, соседушки! — И снова над двинскими бескрайними просторами рванулись звонкие женские голоса и песня-невидимка, словно бы на сказочных крыльях, поднялась на высоту недосягаемую и, подхваченная ветром-сиверком, полетела вдаль:

Бабы и девки пели, голоса не выдыхались, а песням, казалось, и конца не будет.

Верещагин в это время успел подняться на высокий берег и сходить в село за покупками. Обратно он шел перегруженный плетеными корзинками, берестяными туесами; нес в обеих руках посудины, наполненные рыжиками прошлогодними, брусникой квашеной, репой вяленой, семгой соленой; тут же были почти горячие, свежей выпечки, промасленные шаньги из гороховой муки. Сложив весь этот незатейливый мужицкий харч на палубе барки, Василий Васильевич, довольный покупками, сказал:

— Всего тут — и с посудой — на полтора целковых. А когда в Индии, бывало, два года я кормился ананасами, апельсинами, мандаринами и всякой такой заморской снедью, ох, и дорого бы заплатил там за эти русские, милые северные рыжики. А вы, девки-бабы, чего замолкли? Почему не поете?.. Ваш хор далеко был слышен.