— Да мы и то более десяти протяжных спели. Барыня всё записала.

— А не плясали, не хороводились?

— Где тут! Место зыбкое, не для пляски.

— Так вы поднимитесь повыше на бережок, да мою женку пляской и песней потешьте. Да и я полюбуюсь.

— Ой, какой добрый человек… давайте, соседушки, топнем? На то и праздник воскресенье. Пусть чужой человек знает про наше веселье, — предложила одна из баб, и все поднялись на сугорье. За ними вышли и супруги Верещагины.

— Какую запоем-то?

— Мезенскую плясовую.

— Ой, хуже не придумали. Не надо мезенскую. Ихино плясовые для похорон годятся. Давайте повеселее.

— Онежскую, онежскую!..

— Запевай сама и пляши сама, коли онежскую. Там и не пляшут, а плавают, как мокрые утицы.

— Не спорьте при чужих-то добрых людях, бессовестные! Ужли вам еще песен мало? Пинежская пляска — на что лучше?..

Сговорились спеть и сплясать без всякой музыки, под пинежскую песенку.

Мигом образовался на сухой лужайке женский хоровод. Парни поглядывали со стороны и посмеивались над разгулявшимися бабами и девчатами. А хоровод кружился. И притопывали луговину крепкие северянки, обутые, как на подбор, в кожаные полусапожки, промазанные пахучим самодельным деготьком. Посредине хоровода, в кругу, две развеселые пары молодух, помахивая вышитыми платками-носовушками, быстрым речитативом, под общий пляс, напевали:

И вдруг пляска оборвалась. Все остановились как вкопанные и, еще раз притопнув, в один голос лихо выкрикнули:

— Вот как мы-то!.. — и засмеялись весело и раскатисто.

— Ну и северянки! Браво! — похвалил Верещагин. — Уважили нас, уважили. Спасибо!

— На что нам спасибо-то? Из спасиба даже лаптя не сплести…

— Ну как, Лидуся? — обратился Верещагин к жене. — Можно им рублишко на орехи дать? Заработали?

— Заработали, Вася. Какая хорошая песня! Сродни трефолевской камаринской. Честное слово!

— Чего удивительного! Ясно, Трефолев, как, бывало, и покойный Некрасов, у народа поэзии учится… Вот вам, северяночки, на конфеты да на семяночки целых пять рублей!..