Верещагин показался из-за косяка:

— Кого ты, Ванюшка, пробираешь?

— Да вот… скамейка, Василий Васильич… Зачем такую было брать? Поди-ка, провоз трешницы стоил?

— Не дешевле. Да одному попу на Двине двадцать пять рублей заплатил за эту скамейку.

— Господи, — сказал с огорчением работник. — Известное дело, попы — народ жадный, они хоть и все полсотни возьмут… А вы-то что, выпивши разве были? За что это четвертной билет кидать! Да на эти деньги я бы в Бородине коровенку купил!

— Правильно, коровенку, — по-хозяйски согласился Верещагин. — Мог бы я и не давать столько, да уж очень обрадовался этой вещичке. И не сто ей лет, а целых двести! При Петре Первом делали: резьба, рисунок — глянь какой! Неси-ка ее осторожно ко мне в мастерскую. А всё прочее — в чулан.

Прошло несколько дней после возвращения Верещагина с Севера.

Второго сентября рано утром, как только солнце позолотило главы и купола московских церквей, он на своем коне, запряженном в телегу, выехал на Поклонную гору. Повозничал работник Иван. Хозяин сидел на мягком, набитом сеном куле и придерживал ящик с красками и палитрой. Иногда он оглядывался на Петра Филиппова и ухмылялся. Тот, одетый под Наполеона — в серый сюртук и треугольную шляпу, сидел на облучке телеги и, свесив ноги, побрякивая шпорами, уныло пел:

Встречные москвичи с удивлением смотрели на ряженого под Бонапарта седока и терялись в догадках: «Что это за артист? Куда его везут?»

На Поклонной горе Верещагин поставил складную табуретку, мольберт с холстом, натянутым на подрамник, приготовил краски на палитре и приступил к делу.

— Сегодня, Петро, я буду рисовать твою «наполеоновскую» спину. Вот так и стой, лицом к Москве, спиной ко мне… А ты, Ванюша, чтобы целый день не бездельничать, поезжай до шести часов вечера за трибами.

Загремела по скату с горы телега на железном ходу. Весело посвистывая, Иван поехал в грибные подмосковные березовые рощи. Верещагин взялся за кисть. Сделал несколько мазков. Розоватое, тонкое, словно кисейное, марево появилось на полотне. Таков должен быть фон картины. Впереди белокаменная столица, в центре картины, спиной к зрителю, ожидающий депутации бояр Наполеон. Слева от него, с подгорья спускаются войска. Они приветствуют императора, а он ждет и ждет ключей от Москвы…

— Представь себе, Петро, что ты — великий завоеватель и такой же злодей. Вся Москва у твоих ног, и ты ждешь чествования со стороны покоренных москвичей… Таким ты мне нужен сейчас. И даже чтобы спина твоя выражала те самые настроения, которые охватили Наполеона при виде сказочного зрелища — таинственной и загадочной Москвы.