На другой день натурщик Филиппов появился, к удивлению художника, совершенно трезвым, с гладко выбритым лицом. Его тонкие губы были плотно сжаты, к прямому высокому лбу прильнул клок темно-русых волос. Правая рука была по-наполеоновски засунута в полурасстегнутый белый лакейский жилет, левая — небрежно закинута за спину. Таким он остановился в раскрытых дверях мастерской и приветствовал хозяина:

— Здравствуйте, Василий Васильевич!

— Здравствуйте, «ваше императорское величество»! — шутя ответил Верещагин и крепко пожал руку натурщика. — Очень кстати получил твою открытку. Будем работать. Готов ли со мной на отъезд?

— Куда угодно, Василий Васильевич!

— Везде, Петруша, побываем. И на Бородинском поле, и на Поклонной горе, а зимой съездим в Смоленские края, по тем самым путям-дорогам, по которым наши деды гнали в хвост и в гриву твоего двойника. Плата интересует?

— Никак нет, Василий Васильевич. Надеюсь, не обидите.

— Ну разумеется!.. А будет удача — и водочкой побалую… Лидуся! — крикнул Верещагин в соседнюю комнату. — Приглашай «Наполеона» к столу. Покорми как следует — рюмку водки, хвост селедки… Сколько тебе лет, Петро?

— Сорок. На три года моложе Бонапарта. Когда на Москву шел, тому было сорок три. Разница неразительная. Почти никакой, разве брюшко у того было поокладистей да покруглей, — пояснил натурщик и спросил: — А когда, Василий Васильевич, отправимся в Бородино? Или с Поклонной горы начнем?..

— А там увидим — с чего начать… Начало, как тебе известно, уже есть, и довольно основательное. Будем работу продолжать с конца августа, учитывая точно время года, места сражений и даже погоду, при какой происходили события. Историческая точность прежде всего, — сказал художник, гостеприимно усаживая новоявленного «Бонапарта» за стол.

Натурщик Филиппов подсел к углу стола и принялся за еду. Верещагин, оставляя его одного, сказал:

— Подкармливайся, не стесняйся… Хочешь иметь наполеоновское брюшко — ешь, закругляйся и поменьше употребляй водочки.

Верещагин вышел на крыльцо посмотреть — в целости ли доставил Иван с вокзала багаж. Работник развязывал вощи и, не приметив хозяина, ворчал:

— И умный, кажись, мужик наш Василий-то Васильич, а для чего такую обузу вез за тыщу верст! Какие-то одежины, ризы, чучело птичье… Бураки берестяные — что за посудина? Или, к слову, эта вот скамейка… Экая невидаль! И к такой дряни ярлык приклеен, дескать, тоже багаж и вещь, стало быть… А куда ее? В печку?.. Чудак, право! В сад поставить? Да кто на такую замухрышку сядет? Дай ты мне доски да гвозди — я те такую разве смастерю! Игрушечку сделаю, а ты мне за это на гулянку рублишко прикинь к жалованью… Да этой скамейке сто лет в субботу! Тьфу!