До сумерек Верещагин закончил в основных чертах портрет Наполеона и набросал контуры Москвы, маячившей в солнечном и розовато-дымном мареве. Проходящие войска и двух-трех генералов, стоящих позади императора, можно было дописать у себя в мастерской при хорошем дневном сентябрьском свете. Обратно ехали навеселе. Иван насобирал немало крепких белых грибов. Сороковку водки Верещагин поделил между натурщиком и работником. Ехали тихо, чтобы быстрой ездой не испортить невысохшую краску на полотне. Верещагин держал холст в руках и рассказывал натурщику о том, что он задумал показать русский народ в войне 1812 года, а Наполеона низвести, превратить из сверхчеловека в жалкую жертву обстоятельств.

— Роковая слепота у Наполеона была от переоценки своих сил, — сказал Верещагин, — от непонимания русского народного духа. И вот, Петро, думаю я — так лет через пять-шесть составить поэму из своих картин. Тут будут полотна и те, которые уже есть у меня, и новые. Через восемнадцать лет исполнится сто лет этой славной эпопее русского народа. Я чувствую в себе силы дожить до 1912 года, а может быть, и дольше. Мне тогда будет семьдесят лет. Хороший подарок я приготовлю к этой великой дате…

— Дай-то бог исполниться вашему желанию, Василий Васильевич, — добродушно заметил натурщик.

Тележные колеса стучали по булыжнику. Верещагин, покачиваясь от равномерной тряски, сидел в телеге, вытянув до передка ноги, и продолжал разговор:

— Да, я так покажу Наполеона, что мороз по коже пройдет у всякого, кто захотел бы последовать его примеру. И сам Стасов, который невесть за что сердится на меня, и он поймет, что эти годы я не бездействовал, а делал дело, и даже, глядишь, похвалит, как хвалил бывало…

Когда они въехали в город и поравнялись с первой казенкой, Верещагин достал из кармана полтинник и, подал Петру:

— Сходи за бутылкой. Вижу, нос повесил. Будто и в самом деле Наполеон, не встреченный боярами. И дня через три приходи снова. Поработаем. Буду тебя в проходах Кремлевской стены писать — в полной форме, со шпагой. С маршалом Лористоном изображу. Работы будет немало!..

И в самом деле, труд предстоял длительный. Кроме работы в мастерской, Верещагин в те дни много читал литературы — русской и французской, освещающей поход Наполеона в Россию и его изгнание. Художник рылся в московских архивах 1812 года. Он часто бывал в подмосковных селах и слушал мужицкие предания о войне с басурманами, собирал старую, тех времен, одежду и другие вещи, необходимые для работы над картинами. Узнав, что Наполеон бежал из России не в традиционном сюртуке, а в польской шубе, Верещагин заказал портному за двести рублей сшить такую — зеленого бархата — шубу, опушить ее соболиным мехом и украсить золочеными бранденбургами. На долгие недели и месяцы запирался он в мастерской, не посещал театров, не ходил в гости к близким знакомым и не приглашал их к себе. Все хозяйские дела он поручил вести своему другу — Василию Антоновичу Киркору, чиновнику из удельного ведомства. Как-то вместе с Киркором Верещагин ездил на историческое Бородинское поле. Стоял солнечный летний день. Один из местных бородинских старожилов согласился сопровождать Верещагина и рассказывать, где что происходило в тот давний, но незабываемый год. По проселочным, малоезженным дорогам, не спеша, они ехали в телеге, а там, где не было проселка, а надо было пройти поближе к историческим местам, по совету старика оставляли лошадь у изгороди, а сами по тропкам шагали пешком на горбатые сугорья и переходили через овраги по настилам и перелазам. Провожатый оказался довольно толковым дедом, хорошо помнящим всё то, что когда-то слышал от стариков.