Я остаюсь. Здесь меня когда-нибудь и найдут, сумасшедшей старухой из Индии, окруженной своими картинами и кособокими глиняными пиалами. Никуда не поеду, да и с чего бы? Как забрать с собой созданное за годы работы? Я же не могу просто все оставить – я хорошо потрудилась, Лиз. Когда меня одолевают сомнения, я вспоминаю о моей картине в музее, и о двух других в коллекции раджи, и обо всех остальных, что были куплены. Моя работа снова будет что-то значить, как только это безумие закончится. Или же меня найдут такой, какими находят египтян в тех старых захоронениях, погребенными с вещами, которыми они дорожили. Если умру здесь, таким они мое тело и обнаружат. Знаешь, тут мертвецов не кремируют сразу же, а дожидаются благоприятного дня, тело меж тем мумифицируют. Может, я накажу им себя забальзамировать, чтобы ты смогла меня когда-нибудь найти!

Что за черные мысли.

ВШ все нет, и никто не знает, когда он вернется. Солдат-голландец, который как-то приезжал в Тджампухан в качестве гостя, написал кому-то, что мельком, сквозь колючую проволоку, увидел ВШ во время своего дежурства в лагере для интернированных несколько дней тому назад. ВШ худой и тщедушный, борода начала расти. Солдат сказал – они встретились глазами, совсем ненадолго, и ВШ принялся скручивать сигарету. Мучительная мысль – В словно зверь в клетке за колючей проволокой.