Вчера мне снова нездоровилось. «Ну, это не новость», – скажешь ты. Я, как обычно, отправилась к Ньоману Сугриве, потому что сидеть одной дома и бездельничать было бы хуже. Попробовала поработать за кругом, но руке не хватало твердости, глина не слушалась, все болело, я стискивала зубы и снова и снова сбивала глину в шарики, чуть не плакала, злилась, что у меня не получается справиться с одним комочком глины, а Сугрива все твердил мне что-то непонятное – наверное, говорил: не трать свое время и мою глину и иди домой. Ничего в моей жизни мне больше не подчиняется. Ничего. Наконец он поднялся и громко протопал наружу. Я видела, как он попыхивает сигаретой. Аромат гвоздичного дыма.

Мой взгляд упал на Индах, которая всегда ходит со мной к Сугриве. Лежа в углу бамбуковой хижины, она дремала на жаре. Днем становится так жарко, так нестерпимо жарко, словно находишься в жерле вулкана. Тебе не представить, как это липко и противно, хотя я уже немного попривыкла. (Ночами прохладнее, частенько налетает легкий ветерок.) Индах подняла голову и уткнулась в меня своими карими спокойными глазами – на одно долгое мгновение. Потом уронила голову обратно на пол. Это старая собака – как я поняла, уже была старой, когда мы ее нашли – и до сих пор болезненно тощая, хоть и ест вдоволь. Ее глаза затянуты катарактой и видят плохо, если вообще хоть что-нибудь различают – сказать не могу. Ее когда-то черная морда совсем поседела, а ребра выпирают, когда она лежит вот так на полу, хотя шерсть у нее черная, блестящая. По ночам она спит у моей кровати и никогда в ней: даже когда она признает, что нуждается в тебе, – ласкаться, как другие собаки, не будет. Чувствуется, что внутри нее целый мир, в который тебе хода нет. Вот же упорное одиночество! Кто знает, как она жила столько лет сама по себе на скалах Кинтамани, пока не увязалась за нами? Чем питалась? Где находила воду?