— Проводник? Я — командир отделения Зауров. Зови Асланбеком. Короче, чем «товарищ сержант», — проговорил скороговоркой и глянул в сторону бородатого молодца, латавшего шапку. — Фрол! Накорми человека, ну!

Солдат, кряхтя, поднялся с лавчонки у стола, на котором едва мерцал светильничек из гильзы. Не торопясь, вынул из вещмешка кусок солонины и сухарик. Налил из котелка полную кружку травяного чая.

— Наваливайся! — весело пригласил Фрол. — Чем, как говорится, богаты.

Верблюжатина с привкусом мыла хоть и оказалась жёсткой, однако насытила. А степной чай ощутимо согрел. Яков попросил табаку и бумаги, — угостил его ноздрястый мужичок, волгарь Лука.

— Больно хорош табачок, — окал он, приглядываясь к Якову. — Заборист! Ну а ты-то? К нам совсем?

— Как придётся, — вздохнул Яков, оглядывая собравшихся бойцов. — Обрыдло скитаться! Не по мне волком рыскать. То за нами немцы гонялись, то мы их стерегли...

— Оно и у нас не легче, — возразил усатый Тарас, синеглазый кубанец, проверяя диск своего автомата. — От пули не открестишься!

— А я верю в Бога, — вполголоса произнёс Стефан, призванный из приманычского хутора молоканин, морщась от табачного дыма. — А вот вы дьявольское зелье сосёте и не боитесь греха!

Вскоре Заурова вызвали к командиру роты, а Яков отправился к старшине. Выданный карабин был с потёртой ложей и узким сермяжным ремнём. Яков не успел его даже разобрать, проверить прицел. Отделение автоматчиков получило приказ первым войти в город.

5

5

...И настал этот неизбежный день прощания с родным куренём! Час разлуки со всем хуторским миром — близким, понятным, знакомым до шляпки гвоздя и пяди дворовой земли, с улицей и красавцем осокорем, осеняющим шагановский кров; с левадой и Несветаем, несущим свои воды вдоль милых берегов, а сейчас затаившимся подо льдом, лишь на проливчиках перезванивающим светлыми струями; с полями и тропинками, по которым незримо бродят детство и юность, — только крикни, и они явятся и обступят добрыми воспоминаниями. Неизбежно расставание и с церковкой, где молились предки-ратники, уходя в походы на ворогов, славя Тихий Дон и служа царскому престолу; со святым погостом, где под крестами почиют казачьи сыны и дочери, — родная кровь и необоримый дух! Но как можно навек расстаться с этим заповедным и великим, забыть его, оторвать от сердца?

Тихон Маркяныч, перевязав голову платком и надев шапку с опущенными ушинами, в который раз обредал подворье, оглядывал строения, сад, стога, убеждаясь, что оставшегося сена хватит Лидии докормить до вешней зелёнки колхозную корову. Внукова жена уезжать отказалась. Это, конечно, крепко огорчило их с Полиной, людей далеко не молодых. Однако мысль, что хата и курень будут под бабьим доглядом, сокровенное, родовое достанется наследникам, несколько притупляла тревогу предстоящего отъезда. Много раз судьба вынуждала старого казака покидать свой курень: и в час призыва на действительную службицу, и в лихолетье Гражданской, и не так давно, когда прятался от ареста в пору коллективизации. Но прежде оставлял он хутор с непоколебимой верой, что вернётся. А теперь — глухая стена, отгородившая от всего былого. Пожизненно повязаны они, ближайшие родственники старосты, с чужеземцами. И под их зашитой приходится кидаться голасвета[40], спасаться от расправы «товарищей». Тлел, впрочем, слабенький огонёк надежды: вдруг немцы опомнятся и отгонят Красную армию к предгорьям, и тогда можно будет возвернуться сюда. Хотя немцы — вояки пришлые, не своё обороняют, а на чужое покорыстились...