— А папка его «фрицем» и «гадом» ругал, — упорствовал Федюнька.

— Аманат[41] твой папка и уши у него холодные! Такое набуровил! Деда Павел об нас, казаках, печётся и кровя проливает! Геройский он офицер!

— А форма у него немецкая была, — напомнил правнук.

— Он такую форму надел, чтоб к нам пробраться... Ну, отцопись, болезочка. Дюже некогда, — примирительно говорил Тихон Маркяныч и снова брался за дело, пока не подкарауливал мальчуган неожиданным вопросом.

Долго провожали последний вечер, не ложились. Первого усталость сломила старика, он отказался от еды и, помолившись, затих на кровати. Женщин встревожил сильный удар птицы в оконное стекло. Видимо, вспугнутая пичуга устремилась на обманный свет. Полина Васильевна перекрестилась.

— Чья-то душа скиталица. Должно, Стёпина. Мечется без приюта... Так и мы будем... Об одном Бога прошу: чтоб Яшенька вернулся и вы были целы-невредимы... Не тягай чижелое, Лида, береги дитя! Мы с дедушкой своё пожили, а вам за жизню держаться.

Среди ночи Лидию разбудило невнятное, тревожное бормотание старика. Она окликнула его, отрывая от дурного сна. И тут же уснула сама...

А Тихону Маркянычу то ли снился сон, то ли грезилось наяву. Будто возник в спаленке неведомый гость, обросший шерстью. Старческий лик его портил повреждённый левый глаз. Но в общем вид этот чудодей имел вполне дружелюбный.

«Здорово ночевал, Тихон! — приветствовал он густым голосом. — Решил я напослед объявиться перед тобою! Домовой Дончур, хранитель твоего рода. Значится, надумал уезжать?» — «А куцы деваться? Надо ноги уносить. Либо повесят, либо шлепнут товарищи». — «С чего ты взял? Отец за сына не ответчик». — «Лютуют чекисты без меры! Паша, сынок мой, прописал. А как нам с Полинкой милости ждать, когда Степана даже немцы уважали?» — «Негоже так! Оставайтесь. Я возьму вас под защиту». — «Спасёшь, что ли ча?» — «Спасу». — «Нет, сударь, али как там тобе... Промеж людей, домовой, ты силов не имеешь. Супротив анчихристов в кожанках не выстоишь! А вот Лидуню и правнучка оберегай, окажи, сударь, помощь. Давно ли Шагановых охраняешь?» — «Почитай, три столетия...» — «Ого! На обличье неказист, а здоровье — железное! Погоди, а не ты ль помог мине окрепнуть?» — «Догадался, старик?» — «Значится, дал ишо пожить? А зачем?» — «Это не в моей власти! Я только помог». — «Ну тогда, Дончур, спасибочки. А болтать — не час, скоро подниматься. Прощевай... Да! Ты, помнится, табакур. Я на чердаке самосада припрятал. Забирай!» — «Не поминай лихом, хозяин. Служил я верой-правдой...» Тут чудодей полохнул в горницу, услышав крик дагаевского кочета, и у порога скрипнула половица... Тихон Маркяныч, очнувшись, приподнял голову и с изумлением огляделся. Тишина и мрак цепенели на дворе и в хате. Гудела только печь, отзываясь на порывы ветра. Чуть погодя к шуму присоединились какие-то струнные звуки, выводящие тревожно-простую мелодию; заглушая их, точно бы ухнул барабан, — и снова пламя улеглось, протяжливо зарокотало.