За мгновение до того, как он хотел проститься, Марьяна торопливо шепнула:

— Я о тебе мужу сказала.

— Зачем?

— Я никогда не обманывала его. Всё равно бы догадался. А согрешила — надо ответ держать.

Негаданная тяжесть упала на душу, придавила к земле. Павел опустил голову, до боли тронутый безрассудством поступка её, любящей женщины. Марьяна с протяжным стоном прильнула к нему и тут же отстранилась, отступила к двери, поправляя на плечах белый шерстяной платок:

— Ну, иди... С Богом!

Павел по армейской привычке подобрался, даже шутливо подмигнул и ринулся по лестнице вниз, стуча по чугунным ступеням сапогами, не оглядываясь, убыстряя шаги. Тяжело захлопнулась за ним дверь подъезда. Марьяна обессиленно прислонилась спиной к настывшей стене, разжала ладонь, — каплей крови блеснул гранёный рубин крестика...

Сборный состав, на который лейтенанту вермахта Шаганову был выдан посадочный талон, долго не отправляли. У пассажирского вагона, коротая минуты, курили и оживлённо беседовали попутчики, в основном офицеры и возвращающиеся из командировки чиновники угольного ведомства. Павел не участвовал в разговоре, прохаживался, заложив руки в карманы шинели. Всю жизнь, все события, случившиеся в судьбе, в одночасье заслонила Марьяна. Он думал о ней с затаённой, одурманивающей нежностью, с трудом сдерживая желание всё бросить и вопреки приказу вернуться в Ростов. И всё же рассудок останавливал: этого позволить нельзя, он может потерять даже возможность встретиться с ней в дальнейшем. Находясь в Германии, найдя нужные связи, он наверняка вызовет её к себе!

О своей неудавшейся миссии он размышлял без прежней горечи. С отступлением германской армии, с захватом казачьих земель Советами коренным образом менялась ситуация. Уже не приходилось надеяться на создание Донской республики. Теперь задача атамана Павлова заключалась в организованном отводе казаков и беженских обозов за линию фронта и сохранении их жизнеспособности. Это будет сделать крайне трудно, так как гражданские учреждения на Дону сворачиваются и атаману придётся иметь дело только с представителями армейского командования, потакающим его недругам. И Киттелю, и Клейсту, судя по настроению офицеров комендатуры, с кем успел Павел встретиться, надоели распри в казачьем руководстве. Генералов интересовала только численность и боеспособность казачьих сотен, готовых сражаться на фронте. Казачество само по себе, несчастные беженцы их мало беспокоили...

Перрон пестрел формами, гражданскими одеждами. Временами из-за бегущих облаков выскальзывали лучи, сверкали на пуговицах шинелей, в осколках лужиц, на окнах вагонов. Ветер сбивал паровозный дым, нёс разнообразные запахи вокзала: мазутную вонь шпал, угольный угар, пряные ароматы жареной рыбы и бражную кислинку пива, выдаваемого в буфете желающим. Мимо промаршировала колонна эсэсовцев в новеньких мышасто-тёмных шинелях, с блистающими спаренными «молниями» в петлицах, — воины хоть куда! Павел Тихонович догадался, что это новобранцы, переброшенные откуда-то из Европы, чья воинственная прыть улетучится в первом же кровопролитном бою...