— Здравствуйте, господин офицер! Здорово дневали! — певучим голосом смело приветствовала его, подступив, чернобровая молодица в повязанном по-станичному, концами назад, голубом платке, оттеняющем озорные глаза. — Извиняйте, если ошибаюсь. Вы не родственник Шагановым? Из Ключевского.
— Верно! Из Ключевского.
— Постой-постой... Припоминаю!
— Мы с вами даже целовались после чарочки! Я об усы все губы оцарапала...
— Было дело. Ты с обозом? Наши здесь?
— Поцелуете ещё разок? Скажу.
— Успеется, не дури.
— Ну хоть патефон купите. Развлекаться тоже надо! Все руки оторвала, его таскаючи...
— Куплю. Говори же, где наши!
— Да возле рыбацкой пристани. Под горой.
— Вот тебе двадцать марок! А патефон — дарю. Наши все снялись?
— Старик и тётка Полина.
— На одной ноге — к ним! Позови. Поезд могут отправить.
— Если вы меня с собой взяли... Ох, не пожалели бы! — откровенно намекнула Анька. — Я знаю, как перец подсладить...
— Не тяни же! После разберёмся, — строже заговорил Павел Тихонович, торопя хуторянку.
Коричневая плюшевая фуфайка исчезла в многолюдной коловерти. Патефон — как залог — остался на перроне. Не менее получаса ожидал Павел родных, курил в нетерпении сигарету за сигаретой. Дали третий гудок. Он поднялся в тамбур в тот миг, когда лязгнули буфера, под ногами качнулся пол и — поволокся мимо перрон, замелькали лица. Стоя рядом с проводником-ефрейтором у открытой двери, Павел жадно смотрел вперёд, в ту сторону, куда ушла Анька. Секли щёки залетающие мелкие снежинки. Застилал глаза дымный хвост. Отца он увидел на окраине станции — в тулупе, валенках, в поношенной папахе. Тихон Маркяныч изо всех сил торопился, ковылял, опираясь на палочку, в сопровождении Аньки. Павел успел лишь уловить растерянно-взволнованное выражение отцовского лица, заметил, как кривил ветер седую бороду.
Поезд набрал ход. Проводник, извинившись, запер дверь и принялся подбрасывать в топку печи искристый донецкий антрацит...