Ночью явился дид Мыкола с двумя полицаями. Они оказались уроженцами Таганрога и быстро помирили земляков с неуступчивым хозяином. С того дня казаков побаивались. Выстрелили по ногам солью — могут и картечью, не пожалеют! И до ноября прожив у старого вдовца, оказывающего Полине Васильевне особое внимание и почтение, ключевцы собирались протянуть тут и зиму. Но опять догнали безрадостные вести: красноармейцы вышли к Днепру!

Нарочные объехали адресных казаков, оповестили явиться поутру на сход. Тихон Маркяныч и Звонарёв, снова готовясь в дорогу, пришли с опозданием. Прилегающая часть улицы, площадка перед зданием сборного пункта, даже ступени были затоплены людьми. Пестрели верхами кубаночки и папахи. Треугольными флажками трепетали на ветру башлыки. Крепко пахла толпа овчиной, самосадом, душком сопревших портянок, лошадьми. С крыльца говорил, шевеля щетинистыми тёмными усами, свиреполицый казак в лохматой белой бурке. Тихон Маркяныч, чтобы расслышать речь, полез боком вперёд, откололся от хуторца. Среди пришедших на сход немало было в немецкой форме, в красноармейских шапках и пилотках с дырками от звёздочек, в полушубках и галифе советских офицеров, в малиновых френчах венгерских кавалеристов. «Ну и орда, растудыть его мать! — растерянно шарил глазами старик. — Рази ж такой ярманкой навоюешь? Помесь неумоверная! Чистые разбойнички!»

— ...И большинство атаманов поддержало кандидатуру Сергея Васильевича Павлова! — ораторствовал темноусый, окидывая улицу выпученными глазами и рубя по воздуху ладонью. — Теперь по нашему и немецкому закону Павлов — походный атаман всех казачьих войск. Его не признали только два отладчика — Белый и Духопельников. Знаете их? — с ехидцей выкрикнул говорун, делая паузу. — По шуму понятно! Первый сейчас со своим отрядом под Ровно, а второй в Варшаве формирует бригаду полевой полиции. До нас с вами им дела нет! Хорошо устроились... Братья казаки! Перед вами выступит боевой товарищ походного атамана, начальник штаба есаул Доманов! Прошу его слухать и базар не устраивать...

Вперёд, на край верхней ступени, продвинулся пожилой плотный очкарик, с прижатым к груди подбородком, весь такой важный, начальственный. Напустив на лицо заботливую улыбочку, он высоким голосом спросил:

— Вы не замёрзли? Ветер сумасшедший!

Помолчал. Взял из рук ординарца, шельмоглазого дядьки в немецкой форме, лист бумаги.

— Братья мои! Казаки! — задушевно затянул Доманов. — Поздравляю вас! Немецкие власти признали казачество. К нам обратилось германское правительство. Разрешите зачитать декларацию от 10 ноября сего года за подписями начальника Генштаба вермахта Кейтеля и рейхсминистра Розенберга. «Казаки! Казачьи войска никогда не признавали власти большевиков. Старшие войска — Донское, Кубанское, Терское и Уральское — жили в давние времена своей государственной жизнью и не были подвластны московскому царю. Вольные, не знающие рабства и крепостного труда, вы, казаки, закалили себя в бою.