Лидия молча прошла мимо, непримиримая в своей правоте.

Но, по всему, своего обещания Наумцева не сдержала. Лидию вскоре перевели в садоводческую бригаду. С утра до потёмок обрезали и обкапывали с бабами деревья, убирали сушняк, жгли костры. И работа как будто нехитрая, а за день так находишься, что сама себе не рада!

Частенько её, идущую из колхозного сада, встречала ватага детей. И среди них — Федюнька, издали приметный по лисьей шапчонке. Вместе возвращались домой, растапливали печку, варили картошку или зерно, чистили редьку. И пока мать готовила ужин, Федюнька вслух читал по слогам, учил буквы. Изредка у коптящего жирника, в его тусклом освещении, выводил палочки и крючочки, выполняя задание по чистописанию. И был в своём труде сосредоточен и горд ещё тем, что научился остро затачивать карандаш...

Иногда собирались у Лидии подруги: Таисия, Лущилина Варя, тётка Маруся Максакова, Люба Звягинцева. Играли в лото, отогревали души винцом и песнями. К ним на посиделки — совершенно незвано — стал заходить председатель колхоза. И сразу всё ломалось! Уделяй ему внимание, развлекай беседой. А Фёдор Иванович, увы, опять заводил речь о надоях, посевах и госзаказе. Робел в кругу женщин, хотя хуторянки догадывались, что имел вдовец виды на Лидию. Даже предложил ей пойти в секретари-машинистки, чтобы постоянно была рядом. Но, высмеянный Лидией при бабах, названный ею «ухажерчиком», видимо, обиделся и больше носа не казал...

Лидия проводила подруг около полуночи, постояла на крыльце, вдыхая свежесть первой декабрьской метелицы. Снег валил весь день, деревья белыми изваяниями стыли в зыбкой темноте. А по земле мело, холодила колени колкая пыль. Эта по-настоящему зимняя ночь показалась глухой, безлюдной. Даже лая не слышалось...

Она вернулась в горницу, озарённую керосиновой лампой. Убрала со стола в старый кисет Тихона Маркяныча бочоночки лото, карты. Потом стала разбирать постель, раздеваться. А в ушах по-прежнему звучала мелодия песни, которую сегодня тётка Устинья Дагаева заводила трижды.

Два этих месяца, пролетевших в скорбном одиночестве, в непрестанном труде, почему-то не покидала её странная мысль, что кто-то из Яшиных друзей должен написать ей. Рассказать, как всё случилось. А пока этого не было, не объявлялись свидетели, пока не знала она всей правды произошедшего, — тлела в сердце надежда. Вернулся ведь с того света брат тётки Матрёны Торбиной, пусть слепым. Писари порой ошибаются, им не видеть, как берут смертную бумагу женские руки...

И песня с новой тоской окатила душу, высекла слёзы и воспоминания. Они набегали, тащили за собой то радость, то укоры, то грусть. Но за всем этим в душевной глубине просвечивало то заветное, главное, что изведала в жизни, что дарило минуты счастья, — любовь к Якову, своему единственному мужчине. Никого другого она и сравнить не смогла бы с мужем, далеко не ангелом. Но все недостатки и достоинства Якова были приняты ею, как свои собственные, и боль была одна на двоих, и нежность, и зорька брезжила одна... И вдруг мир раскололся, и эта, её половина, вдовья, безмужняя, оказалась мучительно постылой, полной тоски и бесприютности, и все заботы теперь сошлись к сыну...