Тихон Маркяныч, переборов слабость, пробрался назад, к своему хуторпу.

Звонарёв с мрачным видом шмурыгал острым носом, спорил с каким-то белобородым старцем в тёплом ногайском халате.

— Ты этому довольствуйся! — визгливо кричал обозник. — Утвердили немцы за нами права, дадут, значится, и земличку! На кой панталык нужны мы им? Голодранцы подлинные — вот кто мы! А хвюрер под крыло узял!

— А до Проскурова, уважаемый, знаешь, сколько вёрст? — рявкнул Василий Петрович, выпячивая грудь. — Тыща! И немцы почему отмякли? Красные армейцы в оборот берут. Вот и потребовалось дыры на фронте латать казаками. Всех седельных в дивизию забрали. А наш колхоз-обоз им на хрен не надобен! Мурцуют, выгадывают. Теперь им нашей земли не жалко, — берите! Теперь, когда с неё согнали. А в прошлом году ничего не обещали, сами всем завладали и гайки завинтили. Знаю, был у старосты заместителем. Хлеба им дай, мяса дай, молока дай. Для армии. А что они для нас? Не верю я этим пунктам. Складно написано, да пользы с куриный хвост...

— Ты гляди-кось, грамотей выискался! Не дурней тебя люди нами командуют, — огрызнулся обозник, уходя, в кулаке зажав раздуваемую ветром бороду.

Сход гвалтовал. Казаки обсуждали декларацию, ценную только тем, что в ближайшее время им пообещали дать землю в Европе. Высокие слова о самобытности, исторических заслугах им были безразличны. Тяготило всех бремя дальней дороги, новых лишений. Начштаба Доманов с крыльца беседовал с подступившими казаками. Звонарёв поторопил спутника к подводам. Ждать нечего!

На следующее утро, в первую порошу, ключевцы двинулись в путь. И сразу же испытали превратности судьбы: с величайшими усилиями, несмотря на давку и сутолоку, загнали-таки свои подводы на паром, перевозящий через Южный Буг. Правда, Тихона Маркяныча охранник стеганул плетью, да так, что рассёк дублёную кожу тулупа. А Звонарёв украсился фингалом сливового налива. Страх быть отрезанными, попасть в плен лишал людей рассудка.

Тихон Маркяныч от всякого греха держал свою Вороную под уздцы. Ворковал себе под нос, утаскивал кобылку. Она всхрапывала, косилась на бурунный простор, на враскачку бегущие зеленовато-сталистые холмики, дробящиеся о борт парома. Он грузно шёл по широченной реке, подрагивал. Боковой ветер рвал гривы лошадей, платки женщин, унывно задувал в уши. Щёки горели от холода и брызг, от срывающейся колкой крупки. Тихон Маркяныч вздыхал, терпел тесноту и озяблость в теле. А над рекой всё гуще пропархивали снежинки, и всё острей — под шум ветра и плеск волн — становилось ощущение навсегда удаляющегося родного края...