Полина Васильевна, закутавшись в два платка, сидела на фурманке, под полстью. И судя по её потемневшему взгляду, тоже думала о сокровенном: о прежней жизни, о покинутом доме, о незабываемой своей отраде — Яше и внуке... Впрочем, и свёкор был ей столь же дорог, и в этой бродяжьей суете все заботы и устремления были связаны с ним.

Серобокие тучищи временами редели, разгоняемые ветром, и проступала стылая небесная бирюза. В такую минуту Тихон Маркяныч, утомлённый плаванием и однообразным шумом воды, увидел, как ему показалось, клин журавлей. Ощутив, как щемяще кольнуло в груди, он поймал взгляд сидящего на чемодане парубка и кивнул:

— Журавушки! Завсегда за собой морозы тянут...

— Ха! Ну ты, диду, даёшь. Це ж нэ лэлэки, а литаки. Сталиньски орлы! Воны лэтять так высоко, що нэ чути моторив!

— Значится, глазами обнищал! — печально отозвался старик. — Догоняет война, норовят наперёд заскочить. А журавли — умнеющие птицы! Близочко не подпущают. Волей своей дорожат! И трубят, ровно гвардейский горнист... Звонко, иной раз ажник слезу выши... бают. — И Тихон Маркяныч вдруг осёкся, прижав лицо к тёплой, шелковистой шее донской лошади...

13

13

Лидия получила похоронку в конце сентября. Её принёс прямо на ток сельсоветский секретарь Мишка Ребедаев. Поняв, что именно ей суёт он дрожащей рукой свёрнутую бумажку, она поднялась с бурта зерна, застланного брезентухой, в перекрёстных взглядах подруг, также догадавшихся, о причине прихода хмуроглазого подростка... И в который раз шатнулась земля, и бледно напечатанные на тонкой бумаге слова слились в полосы, только огненно стояло: «...погиб смертью храбрых...» — и выше: «Ваш муж, Шаганов Яков Степанович...»

А через неделю Лидия повела сынишку в первый класс. Сшила из простыни обновку — рубаху, скроила и подогнала по длине штаны, пожалованные Надей Горловцевой. Пусть потёрты, зато суконные. А первооктябрьский день, как назло, был пасмурным, ветреным. И собранная с двух хуторов детвора, их бабки и матери еле поместились в отремонтированном, пахнущем краской школьном здании. В коридоре, за столом, покрытым кумачовой скатертью, сидели председатель колхоза Чекалин, черноволосый, со шрамом на щеке, непривычно улыбчивый. Рядом — секретарь парткома, тоже присланный, болтливый коротышка в очках, пересыпающий речь словом «товарищи», и учительница Роза Пантелеевна, о которой почему-то целый год не помнили, а теперь угодливо выполняли все её просьбы.

Лидия не слушала выступающих, приклонив голову в чёрном платке к стене, а смотрела на своего Федюньку, разительно похожего и складом лица, и фигуркой, и даже жестами на деда Степана, — не зря тот до самозабвения любил внука! Нет, Яшиного в нём было мало. Разве в голосе мальчишеском проскальзывали иногда упрямые отцовские интонации. И толпа нарядных баб и детей, и начальники расплывались в глазах, слёзы непрошено точились, солоня губы. «Немного рубашка велика, — отвлекалась Лидия, чтобы не расплакаться в голос, ощущая, как сиротливо, всё больней становилось её душе. — И чубчик надо подрезать, неровно подстригла... И все детки хорошие! Слава богу, хоть и с опозданием на месяц, начнут учиться...»